Клей - Анна Веди

– Я смотрю, у вас порядок. Динару утилизировали. Хорошо. Одним меньше, – менторским тоном выдаёт он, тут же осёкшись, поскольку вспомнил, что и он потерял мать. Он молчит, потому что в данный момент мысленно провёл параллель между этими двумя смертями, произошедших почти в одно время. – Что же, сейчас у вас нет контролёра, которым являлась Динара, и вы теперь сами по себе. Я не контролирую, а наблюдаю. Это разные вещи. Я не вмешиваюсь в ход событий, если только не случится форс-мажор.

– А что входит в форс-мажор? – уточняет Оливер.

– Не скажу, – отвечает Макс, потому что он просто не знает, что сказать, и намеревается придумать по ходу. Ощущение себя богом вновь возвращается к нему, и он на минуту забывает о недавней кончине матери. – Да, явно, произошли изменения…

Макс погружается в свои мысли и уже не смотрит на экран. Повисает пауза. Он думает о том, что и он утратил контролёра. Ведь он всегда знал, что она наблюдает за ним, и старался быть таким, чтобы оправдать её ожидания, ради порции похвалы и тёплого одобряющего взгляда. Он старался изо всех сил. Когда у него получалось, мать дарила ему тепло, а иногда это был холод и отстранённость. В эти минуты ему было до жути одиноко и тоскливо. Но научился же он справляться с этим? Научился. Так ему казалось, и он был уверен в своей правоте. Он делает всё ради блага других людей и для их же пользы. Он отключает экран, чтобы люди не смогли увидеть его мысли. Иногда ему кажется, что все могут читать и видеть его мысли, и ему бывает стыдно за некоторые из них.

Макса накрывает чувство утраты, и как он ни пытается его подавить, ему очень больно и тяжело. Он понимает и что он тоже смертен, и свою ничтожность во вселенной. Давит ощущение бессилия перед природой, и что с этим ничего нельзя сделать. Ничего. Может, сейчас он не очень-то явно осознаёт это, так, краем мозга, но когда настанет его последний день и час, будет ли он это понимать? И что он будет чувствовать? Что не зря прожил жизнь или разочарование от прожитой жизни? А вдруг он умрёт внезапно, как его дед, которого убили? И как лучше?

Сами эти мысли вгоняют Макса в ступор. Он тупо, как зазомбированный, поднимается, идёт в ванную, достаёт своё любимое лезвие и резким движением наносит удар, разрезает вены на тыльной стороне ладони. Из-за быстрого отработанного движения боли он не чувствует. Его обжигает волна страха и возбуждения по всему телу, от ног до головы. Кровь начинает капать. Он на мгновение ощущает эйфорию и лёгкое головокружение. В глазах темнеет, и он бессильно присаживается на стул. Кровь капает на чёрный пол ванной и образует тёмно-красную лужицу, которая расползается с каждой каплей. Красное на чёрном сейчас Максу видится одним расплывчатым грязно-розовым пятном. Но вот, зрение постепенно возвращается и краски становятся более яркими и отчётливыми, он приходит в себя. Эта эйфория длится всего каких-то тридцать секунд, максимум минуту. Зато какие ощущения! Хорошо, что существует супер-гель, который затягивает раны за сутки. Как же он любит это ощущение страха и возбуждения!

Он помнит, в детстве любимой игрой их семьи была «А я не боюсь». Так его отец егерь воспитывал в сыне бесстрашие. Игра заключалась в том, чтобы внезапно подкрасться и напугать друг друга. Но показывать свой испуг нельзя было ни в коем случае, иначе штраф и наказание в виде порки ремнём. Нужно было сразу ответить: «А я не боюсь!» – и желательно ещё и улыбнуться для достоверности. Максу ни разу не удалось напугать родителей, зато им удавалось это делать постоянно. Как-то он описался от испуга, но дрожащими губами всё же вымолвил: «А я не боюсь». Конечно, родители заметили его конфуз и ещё добавили десять ударов ремнём. А уж плакать нельзя было тем более. Тогда добавлялось ещё в два раза больше ударов. Надо было терпеть и ни в коем случае не показывать свои чувства. Зато если он выносил истязания молча, мама потом обнимала его, целовала, и он ощущал такое безраздельное тепло и любовь! Да и у отца взгляд становился мягким и любящим. Ради этого стоило терпеть, и Макс всегда терпел. Научился.

И сейчас он наслаждается видом крови. Пусть умерли и отец, и мать, но капающая кровь напоминает ему о том, что здесь замешаны их эритроциты и лейкоциты, и что-то там ещё. И так он может их видеть. Он воскрешает их телесные оболочки в своей крови и разговаривает с ними. И в эти минуты он счастлив. Своей смерти он не боится, по крайней мере, так думает. Он даже иногда желает её приблизить. И когда она приближается, ощущение страха доставляет Максу экстатическое удовольствие, волну возбуждения, проходящую от лица к ступням по всему телу. В детстве он всегда с огромным интересом наблюдал, как бьётся муха в предсмертной агонии, не имея возможности отлепиться от липкой ленты, и потом умирает. Сейчас он проводит эксперимент ради науки и открытий. Так он себе внушил и уверен в этом. Но любовь наблюдать, как бьётся муха и потом умирает, осталась. А люди – те же мухи или жуки, приклеенные клеем привычки.

– Прошло три дня эксперимента. Результат пока слабый и не понятный. Ждём ещё два дня. Умерла мама. Посмотрим, что будет дальше, – говорит Макс отражению в зеркале и откидывает свою белую чёлку со лба.

Отражение кивает ему в ответ, не говоря ни слова, разворачивается и уходит. Уходит и Макс.

Софию в это время раздирают рыдания, она плачет уже минут пятнадцать, не переставая. Не то чтобы её задели слова рыжего о её грязных волосах, она и сама знает, что у неё из-за нарушения обмена веществ в организме очень жирная кожа, поэтому и волосы, соответственно. Нет, её задевает не это. Она плачет о своём детстве, о недолюбленности, о несчастном ребёнке, которым она была. Ей очень жаль себя маленькую и своего внутреннего ребёнка как часть себя. Она плачет и плачет, и вместе с этими слезами выходит её обида на родителей, в особенности, на мать. Кто-то говорил, мол, нельзя осуждать своих родителей и что родителей не выбирают. Чушь всё это. Ясно, все жизненные ситуации даны, чтобы человек стал именно таким, каким он есть, и стремился к своему идеальному Я. Но родителям следует быть помягче и прежде, чем заводить детей, научиться любить себя, ценить и уважать.

В это время правая ладонь Мигеля, непринуждённо покоившаяся на мёртвом обрубке кисти Динары, прилипает. Он боится отпустить даже мёртвую плоть своей бывшей подруги. Плечи у Софии трясутся от рыданий. Рыжий устаёт слушать её плач и затыкает уши пальцами, но это не помогает.

– Хватит уже рыдать. Надоело слушать, – злобно говорит он.

В его глазах ярость, ему кажется, что это её реакция на его слова. Ему не нравится чувствовать себя виноватым.

– Заткнись, сказал, – он пихает Соню рукой и попадает ей прямо в солнечное сплетение.

София сгибается, схватившись за живот, жадно ртом ловит воздух.

– Ты что наделал?! – испуганно кричит Сандра.

– Ой, простите-извините, забыли Вас спросить! – кривляется рыжий, повернувшись теперь к Сандре.

Ему только это и надо, он уже давно ищет повода, чтобы дать волю своей агрессии. Три дня в слепленном состоянии исчерпали всё его терпение, и он звереет. Их склеенные бёдра не позволяют ему как следует развернуться. София, которая рукой приклеена к его спине, также ограничивает его возможности. Он начинает трясти головой в бессилии и махать свободными руками, молотя ними по чему попадя. София и Сандра по обе стороны от него пытаются увернуться, но не получается. Сандре он попал кулаком в глаз. София, едва разогнувшись, тут же получает в нос. Крайние Оливер и Мария пытаются угомонить его. Мигель же трусит, боясь получить удар, а Мария очень неповоротлива и после очередного взмаха рукой рыжего также получает по отвисшей щеке. Она сразу прекращает попытки его утихомирить и отодвигается, насколько может, потирая ушибленное место свободной рукой. Только сейчас Мигель и Сандра замечают, что приклеились друг к другу, но концентрировать на этом внимание пока некогда, необходимо усмирить рыжего. Оливер наконец-то умудряется ухватить его за руку, завести её ему за спину и теперь ловит вторую. Рыжий вырывается, но склеенные по обе стороны девушки очень мешают ему.