Проситель - Юрий Козлов

— Ладно, — сказал Халилыч, — не будем о плохом. Но ты хоть узнал, где он взял деньги, чтобы купить наши девятнадцать процентов, если был почти банкрот?

— А хрен его знает! — растянувшийся разговор о недавнем проколе не доставлял Мешку ни малейшего удовольствия, но, как профессионал, он был вынужден вместе с остальными топтать землю на поле проигранного сражения. — Я тогда больше думал, как прикрыть собственную задницу, — честно признался Мешок. — Русское чудо!

— Хорошо, — вздохнул Мехмед, — зачем ему судоремонтный завод? Он что, решил сделаться вторым Онасисом?

— Понятия не имею, — с неподдельным недоумением посмотрел на него Мешок. А что, «речной сибирский Онасис» — это звучит красиво.

Мехмед подумал, что хоть Мешок и сидит в конторе по двадцать часов в сутки, не быть ему ни вторым Онасисом, ни вторым Джерри Ли Коганом. Ему бы остаться Алексом Мешком, не катапультироваться обратно в Сашу Мешковича. По тому, как едва заметно повел бровью Халилыч, Мехмед понял, что тот думает точно так же.

— Я тут тоже кое-что обнаружил. — Халилыч извлек из внутреннего кармана плоскую, с откидывающейся крышкой пластмассовую коробку — электронную записную книжку-мини-компьютер, важно водрузил на нос очки, начал тыкать толстыми пальцами в пищащие клавиши. — Господин Рыбоконь в то время действительно был стопроцентным банкротом. Его уже выгоняли из дома, где располагался «Сет-банк». Но каким-то образом он не только оставил за собой банк и судоремонтный завод, но вообще все, что он хапнул за ваучеры и что должен был по всем признакам отдать другим ребятам не просто по дешевке, а даром.

— Халилыч, это, конечно, ценная информация, — начал терять терпение Мехмед, — но пока что мы занимаемся тем, что бессмысленно множим вопросы. Ты хочешь сказать, что ничтожнейший Берендеев каким-то образом вывел на большие бабки такую тертую сволочь, как Рыбоконь?

— Я не очень хорошо ориентируюсь в российском бизнесе, — Халилыч продолжал нажимать кнопки на своем мини-компьютере, но тот только пищал, как мышь, заметившая тень коршуна, — потому что…

— Потому что российского бизнеса как такового не существует, — подхватил Мешок.

— Настоящий бизнес, как известно, начинается с десяти миллионов долларов. В России на виду ни у кого таких денег нет! А если и есть, они спрятаны в западных банках. Малый же бизнес, едва он зашевелился, был вмертвую раздавлен бандитами, загнан исключительно в торговлю. Таким образом, в России мы имеем дело с двухполюсной моделью не развития экономики, нет, а пока что передела власти, собственности и имущества между госаппаратом и криминальным миром, что, в сущности, здесь сейчас одно и то же.

— Берендеев — чиновник или бандит? — спросил Мехмед. И сам же ответил: Он писатель, Саша, поэтому я не понимаю, зачем ты все это нам говоришь… Это же прописные истины. Мы здесь имеем дело с чем-то другим.

— Да, бандиты его не знают, — тихо подтвердил Халилыч. — Но ведь могут и узнать. Бандиты в России не любят, когда кто-то таскает большие деньги мимо их носа.

— Откуда у него деньги? — не выдержал Мехмед. — Я понимаю, что из воздуха, но вы можете мне точно сказать — из какого?

— Значит, большие деньги в России все же делаются, — глубокомысленно заметил Халилыч, — а если делаются, — перевел взгляд на Мешка, — значит, российский бизнес как таковой все же существует.

— Русское чудо, — повторил Мешок. — Но это не бизнес.

— Что же это? — Мехмед посмотрел на часы. Без двух минут три. Они сидели уже больше двух часов, но ни о чем не договорились, не приняли никакого решения.

— Попробую объяснить, — с неприязнью посмотрел на него Мешок. — Ты помнишь, когда в начале девяностых тут все зашевелилось, Джерри Ли Коган велел подобрать ему ребят, которые знают, что это за страна и как в ней вести дела?

— Помню, — кивнул Мехмед, — он тогда специально приехал в Израиль.

— А где еще можно было найти таких ребят, кроме как на зоне и в Израиле? усмехнулся Мешок. — Естественно, помимо Батуми?

— Я тогда жил в Штатах, — пожал плечами Мешок.

— Джерри отобрал человек двадцать, — продолжил Мешок, — и мы с тобой оказались в их числе.

— Он раскидал нас тогда по разным углам Союза, чтобы мы посмотрели, что там и как, и представили ему свои соображения, — продолжил упоенный полетом (куда?) Мешок. — Потом он собрал нас в Лос-Анджелесе. Ты помнишь, о чем мы там говорили?

— В июле девяносто первого, — сказал Мехмед, — вы все утверждали, что Горбачев — великий человек, что он будет править вечно, что если кого и поддерживать, то только его. Он все сделает как надо. Ты еще, — рассмеялся Мехмед, — сказал, что ему надо поставить памятник из золота.

— Из золота? — не поверил Халилыч. — В полный рост?

— Представь себе. — Мехмеду доставляло неизъяснимое удовольствие топтать мнящего себя крупным политологом и философом Мешка. — Но Джерри им ответил, что Горбачев слишком слаб и мягок для такой страны, как Россия, что в России неизменно будет брать верх самая грубая, примитивная, дикая и в то же время абсолютно непригодная для решения ее коренных проблем сила. Джерри сказал, что это проклятие с России еще не снято. Он уже тогда как будто знал про ГКЧП и велел перевести все стрелки на Ельцина. Помнишь, как вы тогда все зафыркали, Саша?

— А ты не зафыркал? — огрызнулся Мешок.

— И я зафыркал, — был вынужден признаться Мехмед, — но я хоть не призывал ставить Горбачеву памятник из золота.

— Зачем памятник — из золота? — почему-то этот вопрос не давал Халилычу покоя. — Где вы собирались его поставить? В Москве? Неужели памятник… понизил голос, — в виде гриба?

— Я где-то читал про парня, утверждавшего, что Ленин — гриб, — раз и навсегда вознамерился покончить с идиотской темой Мехмед. — Так вот, Халилыч, стоило только ему сказать об этом по телевизору, как он тут же… помер. Причем от болезни, которую вызывают микробы, похожие по своей структуре на грибные споры. Мозг у этого парня сгнил и ссохся, как… гриб. Давай не будем о грибах всуе.

— Но ведь Горбачев пока жив! — возразил Халилыч.

Мехмед понял, что тема грибов интересует Халилыча сильнее темы смерти. «Ну да, — подумал Мехмед, — о смерти он кое-что знает».

— Горбачев жив, — вздохнул он, — но до этого есть дело только ему и его семье.

Честно говоря, Мехмед и сейчас до конца не понимал, зачем этот человек, имевший власть, которая не снилась ни египетским фараонам, ни американским президентам, затеял так называемую перестройку, в результате которой лишился, в сущности, всего, приобрел же (в сравнении с тем, чего лишился и что мог приобрести) смехотворно мало. «Возможно, — размышлял Мехмед, — он сделал это для того, чтобы я, Халилыч, Мешок (Джерри Ли Коган не в счет) смогли стать богатыми?» Но и в этом случае он не мог заставить себя относиться к Горбачеву с уважением. Мехмед мысленно сравнивал его с отцом семейства, который вдруг выгнал семью на улицу, продал за бесценок дом и имущество и встал на перекрестке, раздавая случайным (но в основном не случайным) прохожим сотенные (штабеля сотенных). Такого отца семейства следовало вязать, лишать права распоряжаться имуществом, везти в больницу, но никак не ставить ему в Москве памятник из золота… в полный, как предположил Халилыч, рост.