Архипелаг Грез - Кристофер Прист

Заметив мой испуг, «черные береты» выхватили дубинки и двинулись ко мне. Лениво, не торопясь, ведь бежать было некуда. Я попятился, коснулся доски, та рухнула на пол.

Их лица были прикрыты забралами шлемов. Тонированные козырьки защищали глаза, щитки снизу – губы и челюсть.

Четыре щелчка – синаптические дубинки в полной боеготовности.

– Рядовой, приказываю сдаться! – крикнул один и швырнул в меня какой-то бумажкой. Листок медленно спланировал на пол и приземлился у его сапога. – Ты арестован за дезертирство!

Я снова не смог вымолвить ни слова – горло будто свело.

В здании был потайной ход по подвальному лабиринту, известный только мне. Но лестницу, что вела вниз, перекрыл мощным корпусом один из полицейских. Я пошел на хитрость: наклонился, словно желая поднять лист бумаги, а сам развернулся и нырнул в сторону, но запнулся о выставленную ногу. Взмах, толчок, меня будто ударило током. Я пролетел несколько метров и рухнул на пол.

Ногу парализовало. Я попытался встать, упал на бок, перекатился, попробовал снова.

Видя, что я обездвижен, «черные береты» неспешно направились к полотну, которым я только что был поглощен. Один из них тронул его электрической дубинкой.

Я оперся о здоровую ногу и кое-как сумел сесть.

Дубинка, коснувшись пигмента, высекла искру. С потрескиванием вспыхнуло пламя, заструился дымок, но огонь быстро погас. Довольно осклабившись, полицейский повторил свою выходку.

Приблизились и другие, с интересом поглядывая на приятеля. Радостно щерясь, они принялись высекать искры из полотна.

Один из них сел на корточки и склонился к доске, чтобы присмотреться к картине. Он провел пальцами по пигменту, там, где краска была не обуглена, и…

Его словно ударило. Все мои ужасы, страхи и потрясения передались ему. Прикованный ультразвуком к доске, он не мог оторваться.

Полицейский замер. Четыре пальца – четыре точки контакта. Какое-то время он оставался в неподвижности – как будто присел у картины на корточки, протянул ладонь и задумался – и вдруг начал медленно заваливаться вперед. Машинально взмахнул свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и задел ею доску. «Черный берет» привалился к полотну и стал биться в судорогах. Обе руки его были замкнуты на картине. Дубинка давно откатилась, из горелых рубцов на доске потянуло дымком.

Подтянулись приятели. Не выпуская меня из поля зрения, они решили выяснить, что с ним происходит. Я же тем временем не прекращал попыток подняться и перенести вес на ногу, которая еще как-то действовала. Чувствительность возвращалась, а вместе с нею – адская боль.

Я с опаской посматривал на полицейских, понимая, что те непременно исполнят все, что задумали, это лишь вопрос времени.

Мне удалось сделать шаг. «Черным беретам» было не до меня: они тщетно пытались оттащить пострадавшего от картины. Сквозь выщерблины в доске струился дымок.

Один обратился ко мне, словно рассчитывая на помощь:

– Что за дрянь его намагнитила?

Меж тем их напарник принялся кричать – тлеющая полоса уже жалила пальцы, а он все никак не мог оторваться. Он бился в агонии, его сотрясали конвульсии.

– Его желания! – дерзнул крикнуть я. – Он в плену своих грязных желаний!

Сделал шаг, второй, третий. И хотя каждый из них давался чуть легче предыдущего, боль в ноге была невыносимой. Я доковылял до лестницы, шагнул на ступеньку, чуть не упал, переступил на следующую…

Мои действия заметили, когда я был возле двери за сценой. Преследователи бросили пострадавшего, схватили дубинки и упругой рысью двинулись наперерез, стремительно сокращая и без того небольшую дистанцию. Подволакивая ногу, я нырнул за дверь.

Дверь, коридор, комнатка, снова дверь. Я миновал первые этапы маршрута. Сзади слышались голоса: «черные береты» кричали мне вслед, приказывая остановиться. Кто-то гулко ударился о тонкую перегородку, стал ломать ее, раздался треск.

Я торопился, как мог. Предстояло пройти извилистый коридор, где хранились не самые крупные из моих работ, потом миновать три отсека с распахнутыми дверьми, и в каждом из них – мои верные стражи.

Нога снова слушалась, хотя болела невыносимо. Вот еще один коридор с нишей в конце, где я поставил свое творение. Я толкнул дверь, что вела в просторную комнату, и подпер ее одной из досок, чтобы дверь не захлопнулась на пружинах. Зашел внутрь. Впереди тянулся еще один коридор, шире предыдущих; здесь хранилось с десяток картин, грудой приваленных у стены. Я с силой поддал их ногой, и они с грохотом повалились, частично загородив проход. Преследователи настигали, я слышал за спиной их крики «стоять!».

Что-то грохнулось сзади, кто-то выругался.

В следующем коридоре хранились картины с самым мощным зарядом. Я подтащил их ко входу и установил шалашом на высоте колена. Устроил подпорку так, чтобы при малейшем касании все они рухнули.

И опять грохот и крики. Меня настигали – голоса были совсем рядом, нас разделяла зыбкая перегородка. Кто-то гулко упал на пол, как будто споткнувшись. Россыпь проклятий, крики. Под ударом выгнулась стенка, будто в нее влетели всем телом. Загрохотали картины, со щелканьем вспыхнуло пламя – синаптические дубинки коснулись пигментов.

Потянуло дымком.

Сил у меня прибавилось, а вот страх не отпускал. В очередном коридоре было гораздо светлее, и стены не доходили до потолка. Едкий дым стал просачиваться и сюда.

Я замер на выходе, отдышался. Сзади все стихло, из лабиринта не доносилось ни звука. Дым сгущался. Не хотелось и думать, что случится, если хотя бы один полицейский проберется мимо моих часовых.

Тишина. Все померкло на фоне душевных потрясений и утрат, что впитали картины, которые терзали теперь моих преследователей. От этих страданий не оторваться.

Огня не было видно, зато дым становился все гуще. Он повис под потолком мрачным асфальтовым облаком, в нем витала удушливая гарь жженых красок.

Стало ясно, что пора уходить, пока пламя не отрезало пути к отступлению. Я спешно пересек полуподвальный этаж, с трудом раздвинул старые двери с ржавыми ручками и вывалился в темноту. Мощеная аллея в обход здания вывела меня на пестрые рыночные улицы Мьюриси, где толпился народ, горели огни, звучала музыка и вопили горластые зазывалы; туда, где кипела жизнь и ездили автомобили.

Остаток ночи я бродил по городу, касаясь пальцами шершавых оштукатуренных стен, и грустил о полотнах, что горят теперь вместе со злополучным складом. Да, огонь прибрал к рукам мои муки, зато я освободился от гнета прошлого.

В предрассветный час я вышел к порту. Скорее всего, картины занялись не сразу – какое-то время тлели, потом от них загорелись деревянные перегородки. Теперь все здание было объято огнем. Дверные проемы и окна, что я запечатал когда-то из соображений приватности, вновь зияли пустыми глазницами, напоминая порталы в ад. Внутри, порывисто ухая, бушевали белые и желтые языки пламени. Сквозь щели в крыше били клубы черного дыма. Вокруг суетились пожарные, обрушивая каскады воды на хлипкие стены из крошащегося кирпича. Тщетно. Я стоял на пристани и наблюдал за их бессмысленной суетой. В ногах у меня лежал небольшой вещмешок со всем моим скарбом. На востоке светлело. Клубы пара рассеивались облаками в предрассветном небе, отражая свет солнца, пока еще скрытого за горизонтом. Занималась заря.