Кадын - Ирина Богатырева

Он так смотрел на меня и так улыбался, словно бы мы с ним были заодно, словно бы там, в доме, шла игра, а здесь нам не стоило друг от друга скрываться. Мне не понравился этот взгляд. Ничего не ответила я, воткнула нож в стену. Атсур заметил мой жест.

– Пойдем в дом, царевна, не все дары я отдал тебе.

– С меня довольно. Луноликой матери дева многого не имеет.

– И все же пойдем. Я хочу, чтобы ты посмотрела. К слову, передал ли гонец тебе зеркало от меня? Оно чистое, как твоя красота. Хочу, чтобы чаще ты в него смотрелась.

– Не говори таких слов, царь. Луноликой матери дева не может их слушать.

– Отчего же? Что с ней случится? Ведь и самой Луне поют песни, а она не померкла, смущаясь.

На языке его был мед, а слова наши он знал так, будто с ними не расставался. Я не нашлась, что ему отвечать.

Отец был мрачен, когда мы вошли. Огонь в очаге почти догорел, светильников не зажигали, хотя уже смеркалось и света мало падало с крыши. Я подкинула дров, стала доставать светильники, но Атсур остановил меня.

– Оставь это служанкам, царевна. Сядь на мягкую подушку, позволь порадовать тебя подарком.

Я села, то и дело взглядывая на отца, но тот не поднимал глаз. Атсур развернул передо мною очередной свой сверток – там лежала рубаха тонкого шелка с красной оторочкой по рукавам и горлу. Цвет у нее был, как у топленого молока, саврасый. Желтые купцы за такую рубаху могли просить не одного коня.

– Не смотри, что нет украшений и золотые нити не вплетены в ткань, – сказал Атсур. – Эту рубаху ткали в далеких влажных горах, там женщины смуглы и полны, а ткут они из лучей Луны и Солнца. Они снимают их в равноденствие с деревьев – лишь тогда они имеют равную длину, и ткань получает такой драгоценный цвет.

– Ты повторяешь красивые сказки желтых купцов, – отвечала я. – Не трудись: я знаю цену и этой вещи, и этим пышным словам.

Атсур как будто споткнулся и замолчал. Но нашелся, поднося мне вновь те же бусы из нефрита:

– Их холодный свет отгоняет злых духов и продлевает дни жизни, – сказал он.

– Злых духов я и сама сумею прогнать и призвать, если надо. А про свойства нефрита мне много известно.

– Скажи же: ты принимаешь мои дары?

Я задумалась. В этих вещах не было того смысла, что у серег. В ту минуту я не знала, что Атсур рассказал отцу, и решила, что не стоит вновь обижать раз уже обиженного гостя. Я кивнула и положила на подарки ладонь.

– Ты даришь мне солнце, – сказал Атсур, притворно растрогавшись. – Теперь могу и последний свой дар тебе дать, но с тем, чтоб ты не отказывалась сразу, а подумала в течение этой луны.

И он опять извлек те же серьги.

Меня словно обожгло кипятком – я вскочила. На отца гневно взглянула – мрачнее тучи сидел он.

– Что происходит здесь, царь?! Или гость решил, что я стойбищенская девка, которую можно задобрить дарами? Тебе сказали уже, кто я такая! Отчего мне терпеть оскорбление в доме отца? Царь! Отец! Отчего ты молчишь и позволяешь такое?

На стене висела плетка, языкастая, с золоченой рукоятью. В гневе я схватила ее и хлестнула, направляясь на степняка. Он отскочил. Отец поднял на меня глаза.

– Дочь, мы должны поговорить с тобой прежде, чем ты дашь окончательный ответ, – сказал он, и я ощутила себя среди врагов.

– Какой ответ может быть у меня?! Вот мой пояс – это единственный ответ, который я приняла на всю жизнь! Лишь со смертью его сниму. Но до смерти о нем не пожалею.

– Царевна, мне не нужен брак такой ценой. Я пришел с миром, я хочу вечного мира с вашими очагами. Ты можешь стать тому в помощь! – крикнул Атсур.

– Вороной конь белой кобылой не станет! Забери серьги и дари их другой, на ком не увидишь знака служения Луноликой!

– Дочь, успокойся и сядь, – сказал тут отец, и в его твердом голосе слышалась власть царя, а не родителя. Я опустила плетку. – А ты, гость, выйди теперь, отправляйся к своим соколам и дай нам говорить.

Атсур снял шапку и вышел. Я без сил повалилась на подушки.

– Отец, кто этот человек? Или он колдун? Или он одурманил здесь всех? Почему он отдает приказания в твоем доме? Почему дважды оскорбил меня сватовством? Почему ты молчишь, а братья его не прогнали?

– Твой гнев понятен и справедлив. Но послушай же, с чем он приехал. Я расскажу тебе все, и ты поймешь, отчего я позволил ему поднести тебе серьги снова.

И он рассказал мне то, что услышал от Атсура. Рассказал мне все, как если бы я сама была при этом. Голова моя к концу его речи опустилась. Глубокая, холодная топь открылась под моими ногами, и выхода я не видела.

– Я не верю ему, отец, – сказала я, когда он закончил. – Он говорит много, и говорит складно. Он хитер, как голодная псина. Но я не верю ему. Он не тот, кто не мог бы удержать старшин в кулаке. И ему не за что так любить нас, как он говорит.

– Ты права, дочь, но я услышал в его словах другое, – сказал отец, и я поняла в тот раз, что его ум – как утка: со дна глубокого темного озера он умел доставать суть, тогда как у меня ум скользил по поверхности, точно глупая чайка. – Атсур приехал к нам объявить войну. Он не сделал этого прямо, потому что у него нет большого войска. Он вовсе не царь над племенами степными, как он говорит. Слишком много племен кочует в Степи, и царь им не нужен, пока нет большой войны. Но если он объявит поход, они придут сюда все. Ты видела, дочка: мне и твоим братьям он подарил лишь то, что изготовили его люди. Это добротные, но простые вещи, у него нет золота, чтобы дарить, золото нужно ему, чтобы держать своих людей в повиновении. Самые дорогие дары куплены у желтолицых. Ты знаешь, что он сказал мне этим? Что ему нужны пути караванов, ему нужны наши земли, наши кузни и наше золото. Ты помнишь еще калым на осенних торгах? Степь давно готовилась к войне, собирала оружие. Но мы перекрыли им эту дорогу, и Атсур пошел обходным путем.

Отец замолчал. Стало совсем темно. Он зажег два светильника и поставил между нами. В круг света попали серьги и бусы, лежащие на молочной рубахе. Мне хотелось бросить подарки в огонь.

– Зачем же мне думать? Почему ты сам не отказал Атсуру, если видишь, какой он лжец?

– Дочь, для спасения люда дева Луноликой может отречься от обета. Это древний закон.

Он сказал это, и я похолодела. Потому что он думал об этом всерьез. Он видел опасность для люда.

– Отец, не такой это случай.

– В законе не говорят, какой должен быть случай.

Его голос был голосом царя. Так он судил суды. И я испугалась, что он присудит мне этот брак. «Тогда сама шагну в Бело-Синее», – так в тот миг я решила.

– Что даст ему родство с нами?

– То, чего он и хочет: путь к караванам желтых и торги на нашей земле, доступ к нашему золоту и нашим кузням.