Страна, которой нет - Kriptilia

Он предпочитал думать о разрешении, а не о том, что за рулем сидит – серо-бледный, нервно оглядывающийся назад, потеющий даже при включенном кондиционере – убийца Имрана. Не о том, что не чувствует в себе сил, никогда не чувствовал, убить того, кто склоняет голову и просит пощады. Ведь собирался же, обещал – кому, себе или убитому? – но лицом к лицу не переступил через то, что сейчас казалось глупостью и слабостью. Через ощущение непозволительного? Трусость? Разумную необходимость?

Плохо быть Хс. Плохо, когда две культуры кричат «нельзя» одновременно. Плохо вообще быть... во всем этом.

Амар ехал и молился о том, чтобы Штааль был на месте – и молитва его была услышана.

Штааль был на месте, Штааль был на связи, золотистый кокон секретарши качался на проходной, как особо крупный вуалехвост посреди насыщенного кислородом водоема, как хорошо, что в том магазине, в трубе были цветы, а не рыбы, а то композиция получилась бы еще живописнее - вода, раззявленные рты, последние биения хвоста - и машина Тахира вся в золотой и красной чешуе.

Лифт вытащил их на полуэтаж выше отдела, в коридор, куда выходили кабинки и клетушки переговорных, лабораторий, еще каких-то помещений, где Амар ни разу не был - за ненадобностью.

Тесный, серый, пластиковый, явно ничейный кабинет на антресолях. Низкий потолок, тоже серый и пластиковый. Никаких окон. Пузырчатое звукоизолирующее покрытие стен. Хамади не сразу понял, почему двое армейцев тоже стали серыми и пластиковыми – под стать хозяину и кабинету, потом догадался. Усмехнулся, встал у двери, скрестив руки на груди. Когда-то давным-давно, еще в Египте, его за эту манеру стоять, надежно перекрывая дверной проем, прозвали «ростовым щитом».

- Слушаю вас, - Штааль кивнул на два стула перед собой, сам остался стоять.

- Мы...

- Инспектор Хамади, - вежливый Штааль пропустил слово "младший", - ознакомил меня если не с сутью, то с типом ситуации. Я обещаю вам, что если ваш рассказ не окажется нестерпимо неудовлетворительным, вы по крайней мере выйдете из этого помещения и из этого здания. Если он окажется сколько-нибудь удовлетворительным, мы сможем поговорить о большем.

Два идиота с облегчением вздохнули. В унисон. Это они по контрасту со мной, подумал Амар. Потому что им пока еще ничего не пообещали, они еще не поняли, насколько ничего – но им не страшно. Пока еще.

- Я виноват, - сказал младший. – Господин, я виноват, я ошибся. Не знаю, где были мои глаза, лучше бы мне ослепнуть до того…

- Ваш человек зашел прямо в нашу операцию, - второй перебил вполне искренние, но нелепо звучавшие в сером пластике причитания. – Это была случайность, ошибка.

- Вы не хотели бы представиться по форме? – очень мягко осведомился Штааль.

Амар удовлетворенно хмыкнул. Следующим взглядом ему повелели стать прозрачным и беззвучным, как идеальный инспектор в вакууме.

- Капитан Рашид Беннани. Отдел стратегических исследований, генеральный штаб.

- Лейтенант Гюн Нуввара.

Откуда - не поясняет, и так понятно, что подчиненный. Нуввар. "Цветок". Можно сказать, "цветочек".

- Вы не до конца представились.

Если бы истихбарат жайша был военным противником, то им бы осталось назвать только личный номер. А для явки с повинной не менее важно, в чью клиентелу они входили или чьи приказы исполняли, если это не одно и то же.

- Последние два года мы работали в поле с разведывательным подразделением 8-й мотострелковой дивизии. Нас, - глухо говорит капитан, - вызвали из Нар-и-Сарая официально, привлекли к операции здесь, сославшись на то, что объект разработки - с вероятностью лично Ажах аль-Рахман, а у нас есть опыт работы по ваххабитским инсургентам. Мы были очень рады, что он нашелся - и что он нашелся до того, как что-то случилось, а не после.

- Давно вызвали?

- Три недели назад.

С поля в город, подумал Амар, из Гильменда – сухая пустыня, жмущаяся к долине реки зона орошения, выбеленное, раскаленное небо, пыль в глаза, стреляй, потом думай – в Дубай, «чудо ста этажей». Поганое дело. Мне они не сказали – а я спрашивал? Не помню. Не спрашивал, наверное. Может быть, опознал спинным мозгом: загар, обветренные лица, запах пустыни. Не свои, но близко, очень близко.

Понятно, почему они рискнули обратиться к нему. Они его знали. Не лично, но по репутации, по памяти, которую Амар Хамади оставил за собой в приграничье. Конечно, в столице люди меняются...

Потом он подумал, что начальство умеет задавать вопросы и экономить свое и чужое время – даже слишком хорошо, не по-человечески, по-рептильному. Никаких лишних движений. Единственное, что нужно уточнить – как давно армейская разведка знает, что аль-Рахман, Последний Талиб, в столице.

Три недели минимум.

- Что вам приказали вчера?

- Задержать у установленного нами "дупла" одного из людей Ажаха, настоящее имя неизвестно, связник, возможно младший командир, Хс, задержать с гарантией, но аккуратно, возможность вмешательства любых третьих лиц исключить.

- Кто пожелал с ним переговорить?

- Мы не знаем, господин. – Незаданный вопрос повис в воздухе, и капитан Беннани продолжил сам: - С ним собирались говорить в машине. Там поляризованное стекло, даже захоти мы узнать, кто... Все было очень срочно, не как обычно. – Еще пауза. – Обычно мы просто вели аль-Рахмана, и этого, он у нас значился как Бамбук, по городу. – Пауза. – С обеспечением отсутствия наблюдения и вмешательства.

- Бамбук – потому что высокий и худой?

- Да…

- Зачем же вы стреляли? – спросил Штааль Нуввару. Печально так спросил, безо всякой укоризны даже.

- Он возник. - Лейтенант хотел было развести руками, потом вспомнил, где и перед кем находится, кто стоит за его спиной и почему ему сейчас лучше обойтись без жестикуляции. - Мы его пропустили, тогда не поняли, как. И я, и наблюдатель, и капитан. Никого не было и тут он стал. Прямо перед моей засидкой.

Амар с омерзением осознал, что сочувствует армейцу – по крайней мере, с излишней легкостью помещается в его шкуру. «Он возник». Те, кто думает или задает вопросы в таких случаях, в Гильменде не выживают. Стреляй, потом разберешься.

- Далее.

- Я понял, что ошибся – вот через секунду понял, что ошибся… – Лейтенанту очень трудно, почти невозможно было говорить