Кризис самоопределения - Бен Элтон

Если бы алгоритмы были на это способны, у Малики они бы стучали, трепетали и сотрясались так, что это можно было бы мерить по шкале Рихтера.

Если бы интернет-источник темной пропаганды и липовых новостей умел махать лопатой, “Сэндвич-коммуникации” однозначно сворачивали бы горы.

Они наяривали. Они гребли к себе.

Необычайный двойной убой на “Острове радуги” и самоубийство “травимого” национального достояния и иконического Хитклиффа Родни Уотсона открывали доселе невиданные возможности для проказ.

Стоял сентябрь, и хотя до английского референдума оставалось всего три недели, это совершенно испарилось из общенациональной повестки, когда эти сокрушительные смерти – самоубийство Родни Уотсона и, особенно, потрясающее двойное убийство Дж-Дж – увлекли и старые, и новые медиа.

– Прикольно, да? – сказал Джулиан Малике.

Они сидели в громадной отдельно стоящей эмалированной ванне со скругленными углами, размещавшейся посередине просторной спальни Джулиана, занимавшей весь мансардный этаж переоборудованного складского здания в Уоппинге, которое он именовал своим домом.

– Прикольно? – переспросила Малика, желая, чтобы Джулиан убрал свою ногу из ее промежности. Он правда думает, что ей это кажется чувственным – что какой-то старый хрен мнет ей половые губы своей ступней?

– Ну, все высоколобые комментаторы и мудачье из Команды Ко стонут, что из-за Дж-Дж и этого сраного старого козла Родни Уотсона никто не обсуждает референдум. Говорят, демократия умерла, потому что, вместо того чтобы разговаривать о самом насущном вопросе, какой стоял перед Британией начиная с 1707 года, мы все говорим о парочке покойников из реалити-шоу и каком-то жеманном актеришке, который себя уделал, когда по правде референдум – единственное, о чем все на самом деле негласно и по-настоящему говорят.

– Не улавливаю, – промолвила Малика, стиснув зубы. Теперь он шевелил пальцами на ногах. Действительно думал, что это он ее так ласкает. Ага. Ну конечно. Потому что любая девушка, желающая, чтобы ей как-то там поласкали мандешку, предпочла бы, чтоб это делали ноги не первой свежести мужика с ороговелыми, мозолистыми пальцами в толстых ногтях.

– Каждый раз, когда кто-то читает наши посты, – продолжал Джулиан, – из наших гениальных новостных подборок о планах объявить мужчин вне закона, или заставить гетеросексуалов выполнять квоту по сексу с транс-людьми, или о “факте”, что называть участника сообщества, где занимаются склеиванием моделей самолетиков, “нёрдом” скоро будет считаться преступлением на почве ненависти, – а затем говорит своим друзьям: “Страна свихнулась”, – он говорит на самом деле о референдуме.

Джулиан взял Маликины ступни и принялся мастурбировать ими. Этот процесс усилил давление на ее промежность, в которую по-прежнему упиралась егозливая ступня. То, что было просто ужасно неэротичным, теперь сделалось попросту неприятным. Что поразительно, Джулиан явно считал, что делает им обоим одолжение.

– М-м-м, – простонал он, запрокидывая голову на округлый бортик ванны, отделанный пластиковой подушкой. – Хорошо тебе? – Можно подумать, что все это гнусное занятие – воплощение некоей обоюдно угодной фантазии.

– Вообще-то, лапуля, – отозвалась она, – я бы сказала, не очень. Либо мои ступни у тебя на члене, либо твоя ступня у меня между ног, но вряд ли и то и другое. У тебя ноги длиннее моих, и твоя ступня упирается в меня слишком сильно.

– Где твоя авантюрность? – проговорил он с деланым упреком, не убирая ни ее ног со своего хера, ни своей ступни из ее промежности.

– Джулиан, – сказала Малика, пытаясь придать тону и веселость, и уверенность, – убери свою ногу у меня из промежности, будь любезен.

– Да тебе нравится, – сказал он, все еще откинув голову и обращаясь к потолку. Наяривая ее ступнями. Наяривая своей ступней.