Исход - Олег Маловичко

Сергей попытался двинуться и не смог. Собрал все силы, уперся в тело под ним, и попытался сдвинуть массу со спины и плеч. Тела двинулись, и все. Как глупо, думал Сергей, выжить в расстреле и умереть в яме. Попытался еще раз. Ничего не получилось. Сил становилось меньше.

Я умру, понял Сергей. Я точно умру.

Он закрыл глаза и стал прощаться. Вспоминал Глашу, и Никиту, и девушку, которую он спас и которую полюбил, Сашку Погодина и Иру Давыдову, с которой встречался в восьмом классе, и Игоря Полищука, и всех родителей, своих, Глашкиных, всех пожилых, мудрых и добрых людей. Вспомнил своих друзей и просто добрых людей, встреченных им в жизни, и поразился тому, как их много, и сколько в них красоты. Он вспоминал свет этого мира, свет в этих людях, и понимал, что не зря жил. Этот свет и был смыслом, и ради него жилось. Этот свет был доброта, и любовь, и Бог. И Сергей видел этот свет, и чувствовал его в себе, и счастьем в жизни были моменты, когда его свет соединялся со светом других, и это соединение света люди называли любовью, дружбой, радостью.

Он успокоился. Он не один. Он часть света, и если что-то хорошее было в его жизни, то это были мгновения, когда он дарил свой свет другим, делился им. Эта мысль принесла ему покой и силы, чтобы смириться со смертью.

Я не зря жил, думал он. Я не зря умираю.

И в тот момент, как он так подумал, он сам стал светом.

Он оказался в небе. Он не знал, как это возможно, и если бы ему понадобилось описать, что он видит и чувствует, он бы не смог.

Он был бестелесным зрением и чувством. Вокруг, сколько хватало глаз, был голубой эфир и облака, и сознание Сергея преисполнилось покоя и радости, когда он понял, что это не небо, а свет, о котором он думал. Просто в жизни ему попадались крупинки, а здесь светом было все.

Так вот оно, говорил Сергей про себя с грустью и восторгом, вот ради чего все. Значит, я умер и попал сюда. И здесь не одно только небо и пустота — он стал чувствовать еще что-то. Надо только открыться.

Он открылся. И почувствовал, что здесь — все что ему дорого. Его первый поцелуй, в девятом классе, у нее дома, закрывшись от родителей, под битловскую «Because»; здесь было утро, когда Никите не исполнилось еще полгода, и он спал между Сергеем и Глашей в большой кровати, Сергей тогда проснулся, и увидел, что малыш лежит с открытыми глазами, наклонился к сыну, а тот раздвинул губы, обнажив беззубые розовые десны, и Сергей не сразу понял, что несмышленыш улыбается ему, огромному, всклокоченному со сна, небритому чудищу; здесь был вечер, когда мама читала ему «Остров сокровищ». А еще здесь были ответы на все его вопросы, нужно только не торопиться и слушать. И была красота, отзвуки которой он ловил в людях и музыке, и они беспокоили его душу, как загадка о природе света.

Он хотел здесь остаться. Но понял — не сам, а по движению света, — что еще не время.

Он не знал, сколько длилась галлюцинация.

Очнулся утром. Он стоял на дороге, и рядом с ямой лежал застрелившийся Федорычев, а дальше валялся выброшенный моровцами пустой крайневский обрез. Сергей взял его и пошел в лес. Там река, там вымоется.

Он не знал, как выбрался, понимал лишь, что ему помогли.