Удержать престол - Денис Старый

башкирских конных. Есть городовые казаки в Туле. Вот тебе и быть воеводой, кто не только остановит ногаев, но разобьет их. И сильно не жди помощи от меня. И так немало даю. И еще крестьяне должны успеть засеять поля подсолнечником и кукурузой. Что это такое, после расскажу. Иди Андрей Андреевич, делай дела, бери в помощь хоть Засекина, хоть кого, Волынских привлеки, но оборони Русь! — сказал я и решительно вышел.

Еще не помылся с дороги, не вздремнул пару часов, а уже скоро обед семейный, а к вечеру встреча с Головиным Василием Петровичем и Лукой. Нужно обсудить вопросы наших финансов, да и посмотреть на результат месячной работы Головина, стоит ли его назначать своим «министром экономики».

Обед прошел в той атмосфере, которую я и хотел ощутить сразу по приезду. Ксения даже кокетничала и снайперски стреляла глазками, темными, глубокими. Признаться, глаза меня все же волновали чуть меньше, чем остальное. Поэтому… мы не доели, толком не поговорили, но новую кровать на прочность проверили.

— А мне нравится в этой горнице, — сказала Ксения, растянувшись на новой кровати в моей обновленной спальне.

— Не делай так, не потягивайся, а то еще больше время потратим, а на ночь задора и не хватит! — я улыбнулся, проведя по изящно выгнутому телу жены.

— Худа? Не пригожа? Отчего-то все бабы набирают после рождения дитя, а я, как сохну, — сказала жена, неправильно расценив мои пристальные взгляды.

— Мне так боле по душе. Оставайся такой, — отвечал я, продолжая поглаживать уже спину жены. — Так, а что тебе нравится в горнице?

— Так вот этот сундук перевернутый! Это же зело удобно! И доски эти внутри. Или вот этот сундук с дверцами, — Ксения показала на комод.

— Зови перевернутый сундук шкафом! — я улыбнулся, пробуя подобрать название для комода. — А это… комод.

— И я такое хочу! — по-женски, капризно, даже чуть комично, потребовала жена.

Будет и ей и всему боярству. Это же только работа двух плотников. Грубая, без украшательств. Шкаф просто покрашен красной краской. А построится мебельная мануфактура, может, и не одна. Спрос будет, это точно. Ведь практично и эстетично поставить один шкаф вместо двух больших сундуков. Ну а стульями заменить лавки? Или диваны? Это же вообще — шик, блеск, красота!

В нулевых было дело, когда пару лет я подрабатывал на мебельной фабрике своего, ранее боевого, товарища. Не всегда в первых годах двадцать первого века, когда в Чечне уже стали замиряться буйные головы, было достаточно работы по моему профилю, а денег требовалось все больше. Дочка, жена, покупка квартиры, недешевое лечение матери. Специалистом-мебельщиком тогда не стал, так, по верхам нахватался, но все же для этого времени я великий мастер-новатор.

— Думаю я, что можно было бы нам спать всегда в одних покоях, да и жить. Не по домострою сие, но я так хочу! Оттого обустроим палаты по новому, как ни у кого в мире нет, — сказал я и стал одеваться.

Хотел еще размяться на тренировке с телохранителями, а после вечерний долгий, но очень важный разговор о деньгах. Размахнулся я во внешней политике, польского орла за перья подергал. А есть ли достаточно денег на то, чтобы всерьез русскому двуглавому орлу сцепиться с польским?

Василий Петрович Головин был человеком пожилым, но с внимательными и умными глазами. Я сразу, при первой встрече с ним, выделил важную черту, без которой нельзя и близко подходить к финансам — въедливость и дотошность.

— Василий Петрович, что скажете? — спросил я и облокотился на спинку стула.

Встреча происходила в моем слегка обновленном кабинете. Стол был другим, даже лакированный каким-то составом, нужно узнать, что это. Был шкаф для бумаг, массивная тумба с дверцами и ушками для замка. Так себе сейф, но с деревом русские умельцы пока работают куда лучше, чем с железом.

— Все плохо, государь-император. Серебра не хватит на полный год войны, если такие же будут налоги и при остановке любого, кроме Москвы строительства, — ответил Головин, и стал перебирать бумагу, осыпая, меня цифрами.

Лука же, словно болванчик, кивал головой, соглашаясь с казначеем.

— Получится три с половиной миллиона рублей доход, а растратить придется не менее четырех, — через час «расстрела» цифрами, подводил итоги Головин.

— А как «улов» от тех, кто казнен? — спросил я.

— Улов?.. — смаковал слово Василий Петрович.

— Часть Апостолов были рыбаками, а первый символ христианства — рыба. Так, что не думай, боярин, что заговариваюсь. Ты мне скажи от чего имущество многих казненных оказалось столь мало? Я мыслил, что более двух миллионов станет, — сказал я, действительно, недоумевая.

В казну пришло, в лучшем случае, двести тысяч рублей от всех казненных. Это не мало, но казнены одни из богатейших людей с многими землями и усадьбами.

— Тут, государь, так срослось: монеты, что были, в казну пошли, токмо вельми много серебряной посуды, переплавлять ее сложно, монетный двор не работает, ефимки токмо признаками наделяют [надчеканка сверху на европейские монеты]. Среди земель есть вотчинные, а они в роду остаются, нельзя их забирать. А усадьбы, поместья, да людишек не покупают. Коней, да утварь пока не торгуют, — отвечал Головин.

Вот он маркер моей устойчивости на троне! Люди не покупают конфискованное имущество потому, что не уверены, что не вернуться хозяева и не потребуют свое назад. Не бывать этому. Ну а земли не хотят покупать, так государевых больше будет. Вот с вотчинными что делать? Нужно узнать подробнее. Получалось, что поместье — оно отчуждаемо, а вотчины — нет. Я то ранее думал, от чего предатель Курбский, бежавший в Литву, получал доходы со своих земель в Московском царстве. А оно воно как… даже у предателя и даже грозный царь не забрал вотчины. Куда там мне… пока.

— Так! — хлопнул я себя на коленям и встал. — Значит, в казне нынче полтора миллиона и еще не плачено дьякам, да иным державным людям. Мало этого — сговорено со Швецией купить у них пищали, пистоли и, что главное — много пороха. Сто пятьдесят тысяч рублей на это уйдет. Англичане по весне привезут товаров на тысяч сто, но с ними расплатимся своими товарами. Вопрос — где найти шесть с половиной сотен тысяч рублей?

— Да, государь. И это с тем, что забранное серебро у казненных будет переплавлено, — говорил Василий Петрович.