Питер Грант - Бен Ааронович

Боу-стрит была запружена огромными каретами и экипажами с высокими бортами. Их тянули лошади размером с хороший семейный хетчбек. То был Ковент-Гарден в период своего расцвета. Я ждал, что скелетик Уоллпенни поведет меня дальше, по Рассел-стрит, к храмовой площади, а он потянул вправо, в сторону Королевской оперы. Форма карет и экипажей изменилась, и я понял, что оказался слишком далеко в прошлом. План А дал какой-то сбой.

Все кареты резко исчезли с площади у здания Оперы – так декорации на сцене меняются перед следующим актом. Небо потемнело; на улице, освещаемой лишь фонарями и масляными лампами, сгустились сумерки. Мимо плыли призрачные позолоченные экипажи, а надушенные дамы и кавалеры в париках неспешно поднимались и спускались по лестнице. Мое внимание привлекли трое мужчин. Они казались менее эфирными, чем остальные, – их фигуры были темнее и словно бы материальнее. Один из них, рослый джентльмен преклонного возраста и в огромном парике, шагал неловко, опираясь на трость. Это, конечно, был Чарльз Маклин. Свет фонаря падал прямо на него, словно луч прожектора для портретной съемки – и нетрудно было догадаться, кто «навел» этот луч.

Здесь, как я понял, намечалась историческая реконструкция скандально известного убийства Генри Пайка, совершенного подлецом Чарльзом Маклином. И точно: появился Генри Пайк в бархатном сюртуке и в весьма взволнованном состоянии, в парике набекрень и с кривой палкой в руке.

Это лицо я уже видел. Впервые – холодным январским утром, когда этот субъект назвался Николасом Уоллпенни, покойным прихожанином Ковент-Гардена. Но это не был Николас Уоллпенни. Это был Генри Пайк. С самого начала это был он, с момента, когда мы встретились у портика Церкви актеров и он извлек максимальную выгоду из своего образа жизнерадостного кокни. Ну, теперь-то понятно было, почему он никогда не показывался в присутствии Найтингейла. А еще это означало, что сцена у церкви, сподвигнувшая меня на спонтанную порчу бесценной лондонской достопримечательности, была именно сценой, частью представления.

– Помогите, помогите! – закричал один из приятелей Маклина. – Убивают!

Есть вещи, которые никогда не меняются: птицам положено летать, рыбам – плавать, а идиотам и полицейским – бросаться на помощь, услышав подобный крик. С трудом сдержав вопль: «Стоять!» – я рванулся вперед с такой скоростью, что Генри Пайк меня заметил лишь в двух метрах от себя. Он нервно пискнул: «О черт!» – что доставило мне немало удовольствия, и изменил свой облик. Теперь на меня смотрела карикатурная, абсурдная маска – физиономия мистера Панча, духа бунта и разбоя.

– А знаете, – пропищал Панч, – вы далеко не такой дурак, каким кажетесь.

Стандартная схема действий при задержании буйнопомешанного такова: отвлекать его разговором, незаметно подбираясь ближе, и неожиданно схватить, как только он отведет взгляд.

– Так, значит, это вы притворялись Николасом Уоллпенни?

– Нет, – отвечал Панч, – весь этот маскарад я оставил Генри Пайку. Он живет ради лицедейства, бедняга, ему никогда ничего другого и не хотелось в жизни.

– Да, но теперь он мертв, – заметил я.

– Я знаю, – ответил Панч, – этот мир удивителен, верно?

– А где сейчас Генри?

– В голове у вашей подружки, бесстыдно совокупляется с ее мозгом, – сказал Панч, откинул голову назад и громко, визгливо расхохотался.

Я кинулся на него, но этот скользкий гад вдруг развернулся и юркнул в один из узких проулков, выходящих на Друри-лейн.

Я бросился за ним. Не скажу, что в меня в этот момент вселились духи всех лондонских копов, но подумайте сами: мы ведь стартовали от магистрата на Боу-стрит. Поэтому я не мог не преследовать Панча – так же как не мог перестать дышать.

Я вылетел из переулка на заснеженную Друри-лейн. Прохожие смешались в единую безликую массу, от лошадей и носильщиков паланкинов поднимался пар. Город дышал свежестью и чистотой холодных снежных вихрей, и казалось, он вот-вот исторгнет из себя некоего докучливого призрака. Потом резко, как будто сменился кадр в фильме, настала весна. Теперь Панч улепетывал от меня по грязным узким переулкам, которые уж точно не сохранились до наших дней. Мы пронеслись мимо свежевозведенного храма Святого Климента [75], выскочили на Флит-стрит. Великий пожар [76] промелькнул так быстро, что я его почти не заметил – только в лицо пахнуло горячим воздухом, как из печи. Только что в начале Флит-стрит маячил купол собора Святого Павла, и вот его уже сменила прямоугольная башня старого норманнского храма. Для меня, истинного лондонца, это было несусветной ересью – как будто приходишь домой, а в твоей кровати спит незнакомец. Улица сузилась, фахверковые дома с узкими фасадами и выступающими краями крыш тесно лепились друг к другу. Мы были уже в эпохе Шекспира, и, надо сказать, пахла она и вполовину не так жутко, как девятнадцатый век. Панч несся сломя свою призрачную голову, и все же я постепенно его настигал.

Между тем и сам Лондон делался меньше. В рядах домов по обеим сторонам улицы появились зазоры. Я увидел зеленые пастбища, стога сена и стада коров. Все вокруг теряло четкость, расплывалось. Впереди заблестела река Флит, и теперь я несся вниз по берегу, к мосту. А на том конце долины высилась стена – та самая, Лондонская. Едва я успел миновать холм Ладгейт [77], как сами ворота воздвиглись впереди, перекрывая мне путь. Собор давно исчез, мимо пролетели время англосаксов и та эпоха, которую нынешние продвинутые историки называют позднеримской Британией. Язычество снова вступило в свои права.

Если бы я стал об этом размышлять, то наверняка бы остановился и хорошенько огляделся вокруг, чтобы найти ответы на пару-тройку интересных вопросов о жизни древнего Лондиниума. Но я не стал, ибо в этот миг расстояние между мной и Панчем сократилось с двух метров до нуля, и я мощным регбийным броском сбил потустороннего негодяя с ног.

– Мистер Панч, – выдохнул я, – вы арестованы.

– Ублюдок, – прошипел тот, – мерзкий черномазый ирландский ублюдок.

– Не усугубляйте свою участь, мистер Панч, – сказал я, поднимая его на ноги. Руки я ему заломил так высоко, что, вздумай он вырываться, сломал бы себе локоть.

Панч перестал дергаться и вывернул шею так, чтобы видеть меня хотя бы одним глазом.

– Ладно, коп, ты меня поймал, – сказал он. – А дальше-то что?

Вот это был хороший вопрос.