Сила - Наоми Алдерман

Алли

Она шагает и прячется, прячется и шагает восемьдесят два дня. Стопит, когда складывается, но в основном идет пешком.

Поначалу не очень-то трудно найти желающих подвезти шестнадцатилетнюю девчонку, которая мотается по штату крест-накрест, заметая следы. Но лето превращается в осень, и чем севернее, тем меньше водителей откликается на выставленный палец. Все чаще они в панике выкручивают руль, огибают Алли, хотя дело происходит не на автостраде. Одна женщина крестится, а ее муж тем временем не сбавляет скорости.

В первые дни Алли купила спальник в “Гудвилле”. Спальник воняет, но она проветривает его каждое утро, а сильных дождей пока не бывало. Бродить ей нравится, хотя в животе по большей части пусто, а ноги сбиты. Порой она просыпается на заре и различает резкие, яркие контуры деревьев и тропинок, заново отрисованных утренним солнцем, и в легких мерцает свет, и Алли радуется, что очутилась здесь. Как-то раз за ней на три дня увязывается серая лиса, идет рядом, в нескольких футах, не приближается – не погладишь, но и не удаляется, разве что однажды ловит крысу и приходит обратно, в пасти зажав крысиное тельце и перемазав морду кровью.

Алли говорит голосу: Это что – знак? А голос отвечает: О да. Гуляй-гуляй, девочка.

Алли не читает газет и не слушает свой радиоприемничек. Она не знает, что пропустила День Девочек. Не знает, что это и спасло ей жизнь.

В Джексонвилле миссис Монтгомери-Тейлор в урочный час пошла наверх – думала, муж в кабинете читает газету, а девочка примерно наказана за свои прегрешения. В девочкиной спальне она увидела то, что увидела. Алли оставила мистера Монтгомери-Тейлора как был – штаны спущены до щиколоток, член еще не совсем опал, кровавая пена испятнала кремовый ковер. Целых полчаса миссис Монтгомери-Тейлор просидела на смятой постели, просто глядя на Клайда Монтгомери-Тейлора. Дышала – не считая первого резкого аха – медленно и ровно. Господь дал, в конце концов промолвила она в пустоту комнаты, Господь и взял^[4]. Подтянула Клайду штаны и, старательно его обходя, застелила постель свежим бельем. Думала посадить Клайда в кресло за письменный стол в кабинете и постирать ковер, но, хотя и горестно было видеть, как унизительно он этот ковер лижет, она сомневалась, что ей достанет сил. И вдобавок история нагляднее, если Клайд у девочки в спальне оглашал катехизис.

Миссис Монтгомери-Тейлор вызвала полицию и в полночь, когда прибыли участливые полицейские, дала показания. Приютить дома волчицу, протянуть руку помощи бешеной собаке. У нее были фотографии Алли. По ним Алли нашли бы через пару-тройку дней, если бы в ту самую ночь не начались звонки в местный отдел полиции, и в полицию Олбани, и в Стейтсборо, и вообще по стране – история расползалась, ветвилась и ветвилась, и свет в отделах полиции вспыхивал, растекался по всей земле громадной паутиной.

В городе на побережье – название так и не выяснилось – Алли находит удачную ночевку в низкорослом лесочке, огибающем дома; укромный склон, тепло и сухо, можно свернуться калачиком на изогнутом выступе скалы. Там Алли проводит три дня, потому что голос говорит: Тебе тут кое-что припасено, девочка моя. Найди и возьми.

Она вечно устала, и голодна, и уже свыклась с легкостью в голове, по-своему даже приятной. Голос слышится яснее, когда мышцы вот так гудят, а с последней трапезы прошло немало времени. Прежде Алли из-за этого вообще бросала есть, тем более что была уверена: тон этого голоса, низкое шутливое ворчание – мамины интонации.

Свою мать Алли толком не помнит, хотя и знает, что мать у нее, конечно, была. Мир родился в яркой вспышке, когда Алли шел четвертый год. Она с кем-то в торговом центре (потому что в одной руке у нее воздушный шарик, в другой рожок фруктового льда), и этот кто-то – не мать, Алли уверена, мать она бы узнала – говорит: “Зови эту женщину тетя Роуз, она тогда будет добрая”.

Так Алли впервые и услышала голос. Задрала голову, посмотрела в лицо тете Роуз, и тут голос сказал: “Добрая”. Ага, как же. Вот уж нет.

Но с тех пор голос никогда ее не подводил. Тетя Роуз оказалась злобной старушенцией и обзывалась, слегка заложив за воротник, а за воротник тетя Роуз закладывала почти каждый день. Голос объяснил Алли, что делать: как выбрать в школе подходящего учителя и все рассказать так, чтобы ни капельки не походило, будто Алли притворяется.

Правда, женщина после тети Роуз была еще хуже, а миссис Монтгомери-Тейлор – так вообще. Но все эти годы голос хранил Алли от серьезного ущерба. Все пальцы на руках и ногах остались при ней – чудом, не иначе, – а теперь голос ей говорит: Оставайся здесь. Жди.

Каждый день Алли отправляется в город и заходит туда, где тепло, сухо и не гонят. Обследует библиотеку. Церковь. Маленький и жарко натопленный музей Войны за независимость. А на третий день просачивается в аквариум.

Не сезон. За входом особо не смотрят. Да и аквариум крошечный, пять залов анфиладой за магазинами. “Чудеса глубин!” – сулит вывеска снаружи. Алли ждет, пока билетер убредет за газировкой, оставив табличку “Вернусь через 20 минут”, толкает деревянную дверцу и входит. В основном потому, что там тепло. И потому что голос велел искать везде. Все вверх дном перевернуть.

Здесь ее что-то ждет, Алли это чувствует, едва попав в зал, где по ярко освещенным аквариумам патрулями кружат рыбы сотни разноцветных видов. Алли чувствует – поперек груди, в ключицах, до самых пальцев. Здесь что-то есть – другая девушка, которая умеет так же. Нет, не девушка. Алли нащупывает этим своим чутьем – тем, что звенит. Она про это смотрела онлайн – девушки говорили, что чувствуют, когда при них другая женщина вот-вот пустит разряд. Но никто не умеет так, как Алли. С первого дня, когда появилась сила, Алли мигом понимает, есть ли сила у тех, кто поблизости. А здесь что-то есть.

И Алли находит это “что-то” в предпоследнем аквариуме. Он сумрачнее и без разноцветных, разряженных и разлапистых рыб. В аквариуме длинные, темные, жилистые существа – притаились на дне, заторможенно копошатся. На стенке аквариума счетчик, стрелка на нуле.