Время для жизни 2 - taramans

«Блядь такая! Сколько веревочке не вейся — узелок все одно будет! Рано или поздно все равно бы все всплыло. И что теперь?».

— Так что… мне не понятно, товарищи политработники и Вы, Виктор Мефодьевич, что вы от меня хотите. Я поступил в училище, учусь. Вопросов по учебе, надеюсь нет? Являюсь командиром отделения первого взвода второй роты. А что до того… что было ранее…, - Косов пожал плечами.

— А в автобиографии почему это не изложил? — продолжая глядеть на него, спросил Верейкис.

— Извините, товарищ батальонный комиссар, а в какой части автобиографии, и каким образом я должен был это изложить? К тому времени было не понятно — насколько эти песни будут популярны. Может и вовсе бы остались неизвестными, и что тогда… По всем детским и юношеским стишкам, и сочинениям в школе информацию излагать?

Верейкис отвел взгляд. Кавтаськин тоже понурился. Буняев уселся, за один из столов, и кивнул головой:

— Ну-у-у… формально ты, конечно, прав. Многие из нас в юности стишками баловались, многие… Тут как-то… не понятно, что с тобой дальше делать.

— А вот сейчас я не понял? А что со мной нужно делать? И зачем? — удивился Косов, — Может я продолжу просто учиться и все?

— А вот… в смотре-конкурсе художественной самодеятельности ты участвовать будешь? Ты же поешь неплохо, на гитаре играешь. Может что и новое покажешь? — склонив голову на бок, как тот «звер-цапел», спросил музрук.

— Если отберусь на отборочном ротном конкурсе… то, наверное, буду! — пожал плечами Иван.

Буняев хмыкнул и посмотрел на Кавтаськина:

— А когда Вы, товарищ политрук, собрались проводить отбор в роте?

Тот хмыкнул, почесал переносицу:

— Так вроде ж… пока — не горит, да?

Буняев согласился:

— Да. Пока — не горит. Но имейте в виду, к концу февраля отбор должен быть проведен, и номер подготовлен к показу. В конце марта — конкурс, а потом — к концу апреля нужно и показательный сборный концерт провести!

Верейкис прервал их полемику:

— Товарищи! Давайте попозже это обсудим? Так… Косов! Свободен! Что у вас по распорядку дня?

— Приборка, товарищ батальонный комиссар! — вытянулся Иван.

— Все! Иди, организовывай приборку…

И уже выходя из кабинета, Косов услышал негромкое Верейкиса:

— Вот же ж… не было печали. С одной стороны — неплохо, что такой курсант у нас есть. А с другой… С другой — непонятно, что нам с этим теперь делать!

«Что делать, что делать? Снимать штаны и бегать, блин! Дайте мне спокойно учиться! И все! Как все это… не вовремя!».

Но тем ни менее — учеба продолжалась. Наряды, учеба; учеба, наряды…

«Если втянуться и нормально относиться ко всему этому — даже какое-то удовлетворение получаешь. Все нормально, нареканий нет! Правда — вот уже третью неделю вырваться в «увал» не получается! Катюшку попроведовать хочется!».

Правда… нормально — продолжалось недолго! Уже к ближе концу января Косов стал замечать некоторые странности в поведении своего приятеля. Несколько дней подряд Ильичев как будто избегал Ивана.

«Чего он натворил-то? Катьку «трахнул»? Совесть нечистая? Знает кошка, чью мясу съела!».

Уже поздно вечером Косов увидел, как Степа придя откуда-то, прошмыгнул в умывальник. Усмехнувшись про себя, Иван проследовал за «Неуловимым Джо».

— Так, тащ сержант! А что это мы все прячемся, а? Уже третий день как пропал для друга. Ничего не хочешь мне сказать, Степан Ильичев? Покайся, сын мой! — последнюю фразу он гротескно пробасил, подражая голосу какого-нибудь архидьякона.

Ильичев с чувством сплюнул пену зубного порошка, негромко выматерился, и повернулся к Ивану:

— Сейчас умоюсь… сходим покурим!

— Ага… весь в нетерпении жду Вас в туалете! — согнулся в реверансе Косов.

— Не, Ваня… пошли на улицу покурим… а то в туалете вечно кто-то торчит! — виновато, как показалось Ивану, пробурчал Ильичев.

— Лады! — кивнул Косов и вернулся в «кубрик».

Дождавшись друга, подхватил шинель с вешалки, и вслед за тем, пошел вниз, к выходу во двор училища.

— Ну! — требовательно посмотрел Иван на «кающуюся Магдалину».

— Ну чё — ну?! Чё ну? — вдруг «окрысился» приятель, а потом так же неожиданно — «сдулся», — Есть чё курить?

Постояли, покурили молча…

— Ты это… Ваня… ты уж извините меня, ага. Ну в общем…

— Ты все-таки ее «трахнул»? — протянул Косов.

— Да-к… это… ну — так получилось… вот.

— И чё?

— Чё, чё… Глашка нас поймала! — в сердцах сплюнул Ильичев и отвернулся.

— Ну-у-у ты и му-у-день! Вот же… кобель тупой! Я же тебе говорил, да? — Косов со злостью схватил Степана за отвороты шинели и потряс его.

— Да чё я-то… Говорил же — сама жопой передо мной крутила! А я чего… Да и выпили мы, видно, лишку…

— Рассказывай! — отрывисто бросил Косов, отпустив форму… толи друга, толи — хрен пойми кого.

— Вань! Ну это… ты не обижайся, а? Сам не понял, как вышло так! — просительно тянул Ильичев.

— Рассказывай, говорю!

— Да чё там… рассказывать. Посидели с вечера… неплохо так. Потом я… ночью уже… в туалет пошел. Ну… Глашка-то спит. А я мимо прохожу… а та, значит, Катька эта! Раскинулась так, растелешилась вся… Ну вот, в общем…

— И что? — Косов снова закурил папиросу.

— На а чё… а она и не против была! И, главное, ни я, ни она… похоже — даже не заметили, как уснули. Вот. А утром, значит, Глашка встала раньше… ну а тут мы… Вот!

— Дятел ты! Мудак и дятел, Ильичев! Тьфу на тебя! — Иван повернулся и пошел ко входу в казарму.

— Вань! Да погоди ты! Ты ж сам… сам же говорил, что не ревнуешь! Что она для тебя так только… для