Боевой гимн - Уильям Форстен

Пробив себе путь в этой толпе, Эндрю устремился к форту, хватаясь на бегу за пучки травы, чтобы не покатиться вниз на скользкой тропе. Пригнувшись, он рванул к воротам в крепость и, не добежав до них несколько десятков ярдов, упал на колени.

— Ганс, Боже мой! Ганс!

— Эндрю, какого черта ты здесь делаешь? — просипел Ганс.

— Эндрю обнял старого друга, смеясь и плача одновременно.

— Сынок, я думаю, нам лучше выбираться отсюда, — произнес Шудер, и Эндрю показалось, будто и не было всех этих лет. Перед глазами его как наяву встала картина их первого боя при Антьетаме, когда он был насмерть перепуганным молодым лейтенантом, а Ганс посмотрел на него своими спокойными глазами и почти теми же словами, что и сейчас, сказал, что надо выводить роту из ловушки, в которую они угодили.

Эндрю поднялся и хотел помочь Гансу встать на ноги, но старый сержант остановил его и склонился над раненым чернокожим человеком, лежавшим рядом с ним.

Кетсвана застонал, из ран на голове и руке обильно текла кровь.

— Пойдем, друг мой, нас ждут дома, — прошептал Ганс, и в эту секунду к ним подоспели Буллфинч со своими морпехами, которые подхватили янки и зулуса и потащили их к реке. Несколько человек сразу же обступили Эндрю, закрывая его от усилившегося огня бантагов.

Буллфинч не стал идти по тропинке, а направился прямо к воде. Три моряка, несших Кетсвану, вброд добрались до «Питерсберга» и передали зулуса на руки ожидавших их на палубе матросов. Когда к реке поднесли Ганса, он вдруг вскрикнул и обернулся.

— Григорий! Там остался Григорий!

Эндрю удивленно оглянулся на форт. Из ворот выбежали еще шесть человек, а потом на северной стене появились бантаги, открывшие огонь по беглецам.

И тут из крепости вылетели еще четверо.

— Беги, Григорий, беги! — закричал Ганс.

В нескольких футах перед бегущими людьми разорвался бантагский снаряд, и они повалились на землю.

Издав крик боли, Ганс попытался подняться на ноги, но Эндрю и Буллфинч удержали его.

Двое из упавших, пошатываясь, поднялись и склонились над своими ранеными товарищами. Морские пехотинцы, охранявшие Эндрю, кинулись им навстречу, одного из них сразила вражеская пуля. Добежав до четверки смельчаков, они схватили двоих раненых и поволокли их к пристани.

— Пошли! — скомандовал Буллфинч, входя в реку и подталкивая перед собой Эндрю и Ганса. К ним протянулись десятки дружеских рук, и в следующее мгновение все они оказались на палубе броненосца. Бантагские пули защелкали по бронированным бортам «Питерсберга», высекая из них искры.

— Обрубить якорь! Всем машинам самый полный вперед! — взревел Буллфинч.

Эндрю, жадно хватающего ртом воздух, подтащили к орудийному порту и без лишних церемоний пропихнули на батарейную палубу.

Приподнявшись на локте, он помог матросам протолкнуть сквозь тот же порт Ганса, и старый сержант рухнул на него сверху. Вслед за Шудером на батарейную палубу пролез Буллфинч, по-прежнему требовавший, чтобы механики дали самый полный ход.

«Питерсберг» задрожал и дернулся вперед. Ганс перевел взгляд на окровавленного и оглушенного Ганса, лежавшего на палубе рядом с ним. Что он мог ему сказать? Разве существовали такие слова, которые могли выразить то, что он чувствовал, что он хотел бы донести до своего друга? Эндрю опять поразила уже приходившая ему в голову мысль о том, что люди могут годами не сознавать, как они любят друг друга, какие глубокие чувства их связывают. Но ради драгоценных минут встречи с другом, который считался потерянным навсегда, человек готов пожертвовать всем, что у него есть, даже своей жизнью.

Ганс пошевелился.

— Григорий, Кетсвана?

Подняв голову, он увидел, что зулус сидит на полу, прислонившись к лафету, и улыбается.

— Ганс!

Издавшая этот возглас невысокая темноволосая девушка выбежала из толпы бывших бантагских рабов и остановилась рядом с Гансом. С трудом встав на ноги, Шудер заключил девушку в объятия и принялся осыпать ее поцелуями. Вдруг до Ганса дошло, что вокруг воцарилось удивленное молчание, и он, покраснев, повернулся к Эндрю.

— Эта девушка, — вдохновенно начал он, — эта девушка, это… это…

— Миссис Шудер, насколько я могу судить, — ухмыльнувшись, закончил за него Эндрю.

— И юный Эндрю, — гордо добавил Ганс, показывая на плачущего младенца в руках Тамиры.

— Сэр? — нерешительно обратился к нему один из морских пехотинцев Буллфинча.

При виде его печального лица у Ганса сжалось сердце.

— Григорий?

Протолкавшись сквозь толпу, Ганс замер рядом с лежащим на полу суздальцем. Вокруг него на коленях стояли люди, которыми он командовал в своем последнем бою. Его лицо уже приобрело восковую бледность. Ганс бросил взгляд на нижнюю половину тела Григория. Ее просто не было. Ганс закрыл глаза, отчаянно желая, чтобы этот кошмар развеялся и он вновь увидел своего друга целым и невредимым.

— Ганс.

Он опустился на колени и взял Григория за руку.

— Ваш табак. Меня от него стошнило.

Ганс выдавил из себя улыбку.

— Что ж ты наделал? — прошептал он. — Это я должен был там остаться.

— Вы спасли меня на Потомаке, — выдохнул суздалец. — Теперь была моя очередь отплатить услугой за услугу. Мы с Кетсваной не могли позволить вам умереть.

Он помолчал несколько секунд.

— Кин здесь?

Эндрю опустился на колени рядом с ним.

— Я здесь, Григорий.

— Моя жена?

— Ждет твоего возвращения. Она никогда не переставала надеяться. У тебя чудесная маленькая дочурка.

Лицо Григория осветилось слабой улыбкой.

— Отвезите меня домой. Не оставляйте здесь. Отвезите домой.

— Конечно, сынок, — мягко отозвался Эндрю.

Григорий попытался сесть, но силы покинули его, и он со вздохом откинулся на спину.

— «Сохранится память и о нас — о нас, о горсточке счастливцев…» — Его голос затих.

— …братьев, — закончил за него Ганс и, протянув руку, закрыл глаза друга.

Истощение и оцепенение разом охватили его. Рыдая от горя, Ганс поднялся на ноги. На палубе, где минуту назад царили радость и ликование, теперь была мертвая тишина. Спрятав лицо в ладонях, Ганс разразился надрывным плачем, от которого содрогалось все его тело. Взгляды всех людей были устремлены на него, и Эндрю видел, что многие спутники Ганса тоже не скрывают своих слез, видя горе того, кто все эти дни был для них непоколебимой скалой и только теперь дал волю своим чувствам.

К Эндрю приблизился Буллфинч.

— Нам удалось поставить заплату, — сообщил он. — В трюме полно воды, и мы перегружены сверх всякой меры, но я надеюсь, нам удастся дотянуть до своих.