Три стороны моря - Александр Борянский

Спустя шестьсот шестьдесят шесть лет тиран города-государства Афины по имени Писистрат сидел под тенью кипариса.

Микен уж не было, как не было и Трои. Не было бронзового оружия, греки давно освоили железо. Может быть, поэтому не было хеттского царства. Не было в Палестине египетского заслона от Азии в виде народа Мес-Су: Азия покорила этот народ и насильно переселила его в Вавилон. Но Египет стоял, доживала последние годы цепь древних династий страны Кемт, хотя уже не умела Черная Земля справиться с наглой греческой колонией Киреной, весело созданной под самым носом, к западу от дельты мутной великой реки.

А солнце палило так же, особенно летом, и кипарисы так же давали тень, и вот в этой спасительной тени отдыхал тиран Афин с молодым красивым собеседником.

Писистрат и сам был недурен. Он назывался тираном — под этой должностью вбежал и остался в истории, но он был счастливый тиран. Он установил главные праздники города: Великие Панафинеи, Элевсинские мистерии, Большие Дионисии. Он первым приказал записать поэмы Гомера. Он превратил сельское поселение в торговую республику; правда, он принимал решения и правил исключительно сам, но делал это так, что народ, почти весь, именовал его правление «золотым веком». Он учился у старшего родственника, сларного мудреца Солона, потом они ссорились, но Писистрат ни разу не позволил себе обидеть политического противника.

В числе прочего строгому Солону не нравилось, что Писистрат поддерживает некую новую затею, народное дурачество — театральные представления в честь разнузданного, не признаваемого аристократами-землевладельцами Диониса. Мудрец не мог понять, зачем серьезным людям притворяться, и, недоумевая, вопрошал поэта Феспия, выступавшего с одной из первых в мире ролей в одной из первых в мире трагедий: как не стыдно врать, разве ты, Феспий, действительно думаешь то, в чем пытаешься нас уверить?! Что сюда сейчас явится живой Геракл?! Но тогда ты сумасшедший!

В отличие от Солона, Писистрат знал: Феспий не сумасшедший, он пытается быть актером.

Вакханалии тоже не нравились Солону, но нравились Писистрату. И так далее. Для нас важнее прочего одно: именно тиран придумал однажды сохранить в словах то, что столетиями бродило из головы в голову — песни слепого аэда.

Кстати, шестьсот шестьдесят шесть лет — это чистое совпадение.

— Великолепное вино, — рассеянно произнес Писистрат.

Рассеянность была внешней, обманчивой. Он был собран, как никогда.

— Я поражен, — признался Писистрат.

— Не стоит, — сказал его партнер по беседе, который говорил в тени кипариса уже несколько часов.

— Я с детства верил, что это мое право… — тиран повел рукой назад, в направлении города с холмом акрополя. На холме еще не было никакого Парфенона.

— Но я ничего не сказал о твоем праве.

— Не важно. Я услышал.

Собеседник улыбнулся.

— То, что ты мне открыл, то, что ты удостоил меня разговором — вот свидетельство. Разве не так? — взволнованно спросил Писистрат. — Ну, скажи, разве это не так?

— Так.

— Но я вот что не способен понять… Чей я избранный? Я возобновил Панафинеи, я сделал их в двадцать раз праздничней, чем раньше, это главный день для афинян. Значит, Афина?

Он подождал, ничего не последовало, и он продолжил:

— А Элевсин? Я знаю, так, как повелел я, нигде не чествуют Деметру! Значит, она?

Он еще подождал и снова сказал:

— Из-за Феспия я поссорился с Солоном. Он назвал меня игроком и выдумщиком. Да, я выдумал, как сделать служения богу зрелищем. Но это веселый бог. Я сошел с ума…

Собеседник рассмеялся, но опять промолчал.

— Значит? Я твой избранный?

— Мне по душе, что ты затеял со мной игру, ты меня развлек.

— Что? — переспросил Писистрат.

— Ты прекрасно знаешь, зачем ты делал все это. Потому что ты хитрая лиса, Писистрат. Потому что в Афинах три типа людей, три части, три партии, и чтобы править, ты должен был угодить всем. Паралии живут морем и случаем — ты польстил им Панафинеями, ты поставил выше всех Афину. Она улыбнулась, когда ты нарядил крестьянку в шлем и латы и уверил своих афинян, будто тебя ведет за собой сама богиня. Она с улыбкой спросила, где ты отыскал такую дылду. А она, знаешь, редко улыбается. Педиэи — другая партия, не так ли? Их ты соблазнил Элевсином, они ведь аристократы, хозяева пахотных земель, а мистерии Элевсина — это нечто тайное и не для всех. Ну и дикеархи… Благодаря их дубинам ты захватил власть. А они пьяницы, справляют вакханалии с такими же, как они, женщинами, и молятся мне. Ну и чей ты избранный? При чем тут избранность? Чем ты готов пожертвовать, Писистрат?

Тиран низко склонил голову.

— Прости меня. Я думал, ты такой же, как я. Я слушал тебя и думал: какой небывалый фантазер, я отдам ему театральные служения вместо Феспия…

Тут собеседник расхохотался.

— Кому служения, Писистрат? Мне?!

— Прости меня…

Дионис отпил вина и сказал:

— Ты смесь Диомеда с Одиссеем. Один безбожник, другой хитрец.

Поразмыслив, добавил:

— Наверное, только такой человек мог организовать празднества сразу трем олимпийцам.

Еще поразмыслив, Дионис с некоторым удивлением сказал:

— Даже четырем! Ты ведь записал Гомера.

— Я сделал это, — подтвердил Писистрат.

— Ну и ну… Ты разместился между гордостью и смирением. А ну-ка, повтори?

— Я сделал это, — произнес Писистрат с той же интонацией, в точности, один в один.

— Да, большой талант. Жаль, что ты умрешь. Расцвет театра у меня запланирован через пару поколений.

— Но если я не избран…

Теперь Дионис захохотал так, что и тиран, несмотря на величие своего звания, не удержался. Вместе они смеялись, пока смертный не стал задыхаться.

— Ну все, все… — успокаивал Дионис. — Выпей вина, станет легче.