На борьбу с хулиганством в литературе - Алексей Елисеевич Крученых

Алексей Елисеевич Крученых

На борьбу с хулиганством в литературе

На борьбу с хулиганством в литературе

Оправдание изнасилования, или Ф. Гладков на страже чубаровских интересов

За последние месяцы роман Гладкова «Цемент» не сходит со страниц прессы. Критиковать «Цемент» – стало почти ремеслом.

Тем удивительнее, что ни одному «критику» до сих пор не пришло в голову сопоставить некоторые особенности этого романа с назревшим в настоящее время «хулиганским» направлением среди части рабочих и молодняка.

В самом деле, чем характеризуется хулиганство, вообще, и современное хулиганство в частности? Полным пренебрежением к обществу и к отдельному человеку во всех его проявлениях, наплевательством, циничным неуважением чужого достоинства и злоупотреблением «хлесткими» словечками. Я говорю о «хулиганстве» в его «неуголовном» проявлении. Ибо дальше неуважение прорастает в насилие, в уголовно-наказуемые деяния. Но начало всего – наплевательство.

Многие и многие критики отмечали в «Цементе» сугубую небрежность языка, «неуважение» к синтаксису, а зачастую, и к смыслу в «образных» и витиеватых фразах.

Ухарство выражений, вроде:

– «Помру, а завод дербалызну» – (в смысле: пущу в ход? Но обычное значение этого слова – «разобью вдребезги», «выпью»).

– «Зима урежет нас на ять» (на ять обычно употребляется в смысле похвалы: «сделал на ять» – хорошо.

«Парень на ять» – отличный).

– «Ты почем зря береги себя и Нюрочку»… («почем зря» – сломя голову. Оригинальный, но опасный способ что-либо и кого-либо беречь!)

Далее, на той же странице, идут «лихие» словечки, вроде:

«не лопнет кишка – догромыхаем», «капут-алаур», «наша банда тебе на течение время – за мужа», «гарнизуй хорошую свору» – и т. д. до безконечности.

Не напоминает ли этот стиль до полной идентичности лихой блатной хулиганский жаргон современных Чубаровских героев? Не правда ли, сходство удивительное? На таком шпановском языке объясняются у Гладкова квалифицированные рабочие.

Самая сознательная работница, Даша, говорит так:

– «Зашилась, товарищ Глеб. Меня уже нет дома – амба!».

Даже «напостовцы» поразились:

«Уличный язык шпаны Гладков прилепил к работнице Даше, которая должна строить новый быт. Гладков… говорит не рабочим языком». («На литературном посту» № 5–6).

Давно отмечено, что у шпаны особенно ярко замечается, наряду с циничным ухарством словечек, тяга к бульварно-романтическому пафосу, к олеографической пышности и превыспренности во всем, что касается «любвей». И тут опять неожиданное и удивительное совпадение! Стоит Гладкову заговорить на эту тему, как оказывается, что

«горы были не хребты в камнях и скалах, но густой копотный дым; а море в безбрежном вздыблении – не море, а лазурная бездна, и они (влюбленные) здесь на взгорье, над заводом и вместе с заводом, на осколке планеты, под бездной и над бездной, в неощутимом полете в бесконечность». «Сердце обожглось болью и яростью». «И волна невыразимой любви к ней потрясла его болью. Он обхватил ее дрожащими пуками и задыхаясь, борясь со слезами, застонал от ярости бессилия и нежности к ней»…

Бездны, обожженные яростью сердца, волнение крови, невыразимые любви – все это из достолюбезного шпане «всечасного милорда» и «графа Амори».

Все это – словно рассчитано на бульварную аудиторию, на читателя, получающего культурное воспитание на перлах пивной цыганской романтики.

Это – со стороны языка. Со стороны же «содержания» дело обстоит гораздо серьезнее и хуже. Начнем по порядку:

Даша – главная героиня «Цемента», образцовая и идеальная женщина, – оказывается весьма твердо усвоила те самые «не мещанские» взгляды на половой вопрос, с которыми тщетно борются т.т. Семашко, Сосновский, Сольц и др.

Вот как об этом рассказывает сама Даша своему мужу:

«Привяжется к ней эдакий дядя с угарными глазами, не уходит в горы. Скажет из сердца:

– Не могу уйти без тебя, Даша… Не хочу быть диким зверем (!) в лесу. Приласкай меня для последнего часу… Через тебя не страшны никакие страхи…

Правда, были минуты, когда хмелела, но это была ее жертва. Чем эта жертва была больше ее жизни? А этот миг насыщал человека силой и бесстрашием».

Дашей остались бы довольны те рьяные попиратели мещанства, что кроет женщину матом за отказ «насытить их страсти».

Даша – идеал для Кореньковых (а в дальнейшем – не для Чубаровских ли молодцов)?

Но чубаровщина нашла совсем уже точное отображение в лице предисполкома «очень замечательного и редкого работника» (по определению Даши, а следовательно, и автора), – тов. Бадьина.

Бадьин – профессиональный насильник (о других его «заслугах» в романе сказано мало!) Покушался, и достаточно серьезно, на ту же Дашу (впрочем, в тот же день отдавшуюся ему добровольно!) и по всем правилам изнасиловавший тов. Полю Мехову – завженотделом.

«Не успела отпустить рук: страшной тяжестью он обрушился на кровать и придавил ее к подушке.

– Молчи, Полячек, молчи, молчи!

Она задыхалась от его непереносно тяжелого тела, от пота и дурманного запаха спирта. Не боролась, раздавленная тьмою, – не могла бороться: зачем, когда это было неизбежно и неотвратимо?

…Она лежала неподвижно, вся голая и раздавленная. Рубашка смята в мокрый комок выше груди и смердила потом и еще каким-то тошнотным запахом, которого раньше не знала».

Противно, не правда ли? Если дать прочесть эти строки любой изнасилованной хулиганами женщине – она закричала бы от ужаса и отвращения, узнавая свои собственные ощущения.

И еще ужасная и совпадающая подробность – Поля Мехова – девушка, целомудренная и чистая.

И этот насильник Бадьин, возведенный в герои («замечательный редкий работник»), так и остается безнаказанным до конца романа, хотя товарищи по работе знают о его «подвигах». Мало того, можно быть уверенным, что в расчеты Гладкова отнюдь не входило «карать» такого симпатичного парня.

И это в книге, рекомендованной для массовых городских библиотек и «допущенной Государственным Ученым Советом для школьных библиотек для старших групп второй ступени».

Как после этого требовать от молодежи уважения к женщине-человеку, как бороться против чубаровщины в комсомоле и среди беспартийного молодняка, когда подобные, «рекомендованные и одобренные» безобразия преподносятся ей для поучительного чтения.

Это место романа необходимо изменить, ибо книга очень разрекомендована и проникла в широкие массы – а следовательно вред от подобной «насильнической» проповеди может быть огромен.

Никакие проповеди, воздержания и доброго поведения не помогут, пока у подрастающего поколения будет в руках подобное «агитационное» произведение.

Ведь это буквально – проповедь насилия и разгула. Если «Государственный Ученый Совет» пропустил этот кошмарный ляпсус Гладкова, то может быть хоть «Особая