Муравьи революции - Петр Михайлович Никифоров

Петр Михайлович Никифоров

Муравьи революции

Часть первая

Первые шаги

Во флоте

Организация кружков

«Полярная Звезда»

Свидание Николая с Вильгельмом

Опять на «бочке»

«Скоро офицерне крышка»

Спасаемся в шхерах

Подготовка к восстанию

В Петербурге

Восстание на «Полярной Звезде»

Кронштадтский мятеж

В экипаже

В защиту кронштадтцев

На электрической станции

Штаб агитации

В дружине на дежурстве

Встреча с Шеломенцевым

«Литературная» беседа с адмиралом

В 14-м экипаже

Возвращение команды с «Полярной Звезды»

Бунт в 14-м экипаже

Правительство наступает

Арест совета рабочих депутатов

Политическая стачка и восстание в Москве

Неудачная экспедиция

Побег с военной службы

Часть вторая

В крымском подполье

«Маленький узелок»

Выборы в думу. Визит к Бескаравайному. Массовка

Работа в гарнизоне «Молодая Гвардия». Налёт на типографию. Бомбы

За девятичасовой рабочий день

Организация нелегального профсоюза. На помощь одесситам. Подготовка к стачке. Первое мая

Стачка

Одесские гости. «Иностранцы». Победа. Жандармы. Ещё конфликт с комитетом. Отъезд

По полям, по дорогам. Агитаторы. Ингуши. Под охраной жандармов. Уральские приключения

Нижнеудинские солдатские митинги

Опять в Керчи

Аpeст и побег

В Баку

Скитание

Часть третья

Ликвидация революции

Последние кровавые схватки

Маёвка в тюрьме

В поисках за «родными»

Пути-дороженьки

Опять в Крыму

В Одессе

Разгромленный Юг

Опять в Сибири

В иркутском подполье

В иркутской тюрьме

Борьба в тюрьме

Хроника тюрьмы

Суд

Подкоп

Ленский расстрел

Часть четвёртая

На каторге

Режим и население каторги

Неудавшийся побег. Ещё год кандальных

«Четырнадцатая»

Революционный подъем и каторга

Будни каторги

Война

Уголовная катopга

Хроника каторги

Путешествие на Амурку

1917 год

Последние дни

Первые дни на воле

Февральские ветерки

Часть первая

Первые шаги

В далекой Сибири, где пролегает исторический путь политической ссылки, Якутский тракт, лежит большое село Оек.

Оек является первым этапом, первой остановкой политических партий, отправляющихся из Александровского каторжного централа и из Иркутской тюрьмы в далекую якутскую ссылку.

Я родился и провёл свое детство в Оеке.

Когда в селе узнавали, что идет в Якутку партия арестантов, мы, детвора, выбегали за околицу села навстречу партии, а матери и бабушки выползали за нами с шаньгами и калачами, которыми оделяли арестантов. А мы, сбившись в кучу, с любопытством рассматривали серых людей; с особым любопытством и уважением мы смотрели на «кандальников», считая их «настоящими» разбойниками. Когда партия, отдохнув, отправлялась дальше, мы провожали её до другой околицы. Километрах в пяти от села партия останавливалась на днёвку в большой пересыльной этапке. Конвою также полагался отдых, и его заменяли крестьяне, мобилизуемые по наряду волостных властей. Мы, детвора, тоже присутствовали на этих караулах и принимали в них самое деятельное участие.

Незабываемое впечатление осталось от этих дней, особенно ночей: вокруг высокой стены этапки раскладывались сплошным кольцом большие костры. Смолевые дрова горели среди тёмной ночи зловещим багровым пламенем, а на расстоянии двадцати шагов друг от друга, чернея, стояли мрачные фигуры мужиков, отиравшихся на дубины.

Ночь для караульщиков проходила в нервном напряжении: не боявшийся зверей сибиряк с мистическим ужасом смотрел на высокие стены этапки, мрачной тенью выделявшиеся на ночном небе. Чувствовалось: появись в этот момент на стене беглец-арестант — и все мы, грозные стражи, бросились бы врассыпную.

Мы, детвора, обычно также стояли возле отцов с дубинами и вместе с ними всё это чувствовали и переживали.

Как только начинался рассвет и ночь уходила, с ней вместе уходило и гнетущее состояние, люди стряхивали с себя страх, и лица становились веселее.

Глубоко в моём сердце и в моей памяти запечатлелась однажды разыгравшаяся на этапке драма.

Как всегда, мы выбежали за околицу встречать партию: сначала показалась вдали на дороге пыль, засверкали штыки конвойных, а потом показалась и серая масса арестантов, составлявшая партию человек в четыреста. Солнце палило с большой силой, и люди спотыкались от усталости. Мы хотели подойти ближе к партии, но конвой, обычно допускавший детвору даже разговаривать с арестантами, на этот раз нас грубо отогнал. Арестанты были угрюмые, молчаливые и тесно сжаты кольцом конвоя. Конвой не позволил передать арестантам ни шанег, ни калачей и, не дав сделать партии передышку, погнал её прямо на этапку.

Все чувствовали, что что-то случилось или должно будет случиться.

Мужики на этот раз были мобилизованы в усиленном количестве. Десятки телег, запряжённых парами, запруженные мужицким «конвоем», обогнали партию и, приехав к этапке, расположились вокруг её ограды. Возле этапки уже расположилась часть запасного конвоя во главе с офицером, в ожидании партии.

Наконец подошла и партия.

Подойдя к этапке, многие арестанты от усталости свалились на землю. Офицер что-то кричал на конвойных, наскакивал на арестантов, солдаты с помощью прикладов кое-как установили порядок, построили партию рядами; против партии выстроили солдат. Партию пересчитали, офицер скомандовал входить во двор этапки; партия входить во двор почему-то отказалась. Офицер кричал, ругался; что-то кричали из рядов партии; один высокий арестант поднял кверху руку и стал