Пирамиды - Виталий Александрович Жигалкин

Виталий Жигалкин

Пирамиды

Повести и рассказы

ББК 84 Р7

Ж68

ISBN 5-7620-0410-4

© Жигалкиин В. А., 1990

© Зайцев Е. Ф., 1990

1

Пирамиды

Здесь уже была весна, но сверху, с самолета, этого не ощущалось: вначале долго тянулось голое красноватое плато с редкими желтыми озерками, напоминающими лужи на разбитой глинистой дороге, а потом, за грядой безжизненно серых, изрезанных корявыми сухими оврагами, холмов открылся Амман — тоже серый, странно приплюснутый в длинном ущелье и казавшийся совершенно пустым, как заброшенная каменоломня.

— А ведь есть тут и Мертвое море, — сказала она, — которое даже мертвее, чем все окружающее…

Она сказала это абсолютно упавшим, разочарованным голосом, и он повернулся и впервые, более-менее внимательно, посмотрел на нее. У нее были тонкие губы, — свидетельствовавшие, по его давнему мнению, о натурах капризных, вздорных, — и землистый, с синеватым оттенком, цвет лица — хотя, возможно, причиной этому был отсвет, падавший от темной задвинутой шторки иллюминатора. Но глаза ее ему понравились — большие, коричневые — и в них что-то было: не то грусть, не то усталость — он не уловил.

— И это и есть земля обетованная или где-то около этого? — спросила она.

— Где-то около этого, — ответил он.

Самолет долго кружил над городом — по-видимому, не давали посадку оттого, что они опоздали: в Бейруте были беспорядки, и вылет их рейса задержали там на три часа, — но потом самолет вдруг резко и разом, словно наверстывая отставание, снизился, мягко коснулся земли и, мелко дрожа на торможении, покачиваясь, подкатил почти к самому зданию аэровокзала.

На улице было солнечно и жарко и пахло цветущей травой. А еще сегодня, ночью, они ехали по заснеженной Москве, дул ветер, сухой снег знобко сек в лобовое стекло, стыло и обледенело возникали в свете фар голые черные деревья…

Редкие служащие амманского аэропорта были в легких, с короткими рукавами, рубашках.

— Господи, а на мне такой толстенный свитер… — точно застыдившись, даже чуть попунцовев, прошептала она. — И не снимешь…

— Почему? — простодушно не согласился он.

— Потому! — Она взглянула на него: — Вы что, мальчик?

Он понимающе улыбнулся. Ему и самому было не лучше: в темной шерстяной тройке, в рубашке, туго стянутой галстуком. Впрочем, и у себя дома, летом, он одевался так же, разве что без жилета, — из давно выстраданного правила, что лицо должностное всегда обязано выглядеть официально. А в турпоездку он выехал впервые, и, что и как надеть, кажется, и не возникало у него: собрался, как на работу, как в обычную командировку…

— А знаете, — сказала она, — как ни читай, как ни слушай бывалых людей, а все-таки неправдоподобно, что в одно и то же время где-то холодно, а где-то теплынь… Просто уму непостижимо, правда? Как в сказке: и тут снега отхлынули — и зеленый благоуханный ковер раскинулся перед ними… Я, если хотите, уже дважды ущипнула себя…

В автобусе — хоть и с кондиционерами, но с огромными, жарко и слепяще сверкающими стеклами, без штор, — он сел к окну, кивком показав ей на кресло рядом с собой:

— Устраивайтесь…

Но она поджала губы:

— А может, уступите даме свое место?

— Будете прятаться за моей широкой спиной, — поворочался он на сиденье, демонстрируя свои возможности.

— Да я не боюсь солнца! — с заметным раздражением заявила она. — С чего вы взяли?! Я южанка. Это потом уже, ради моего несчастного мужа, укатила я в Ленинград…

Он, усмехнувшись, пересел.

«Ну и штучка!..»

Автобус то как бы поднимался над городом, над плоскими серыми крышами, уходящими чуть ли не из-под колес куда-то вниз, по склону, а то вдруг опускался в ущелье, и тогда то там, то там, кучно, возникали сами дома — в основном полутора-двухэтажные, с черными жалюзи, осиными гнездами прилепившиеся к скале.

— Я никогда не понимала таких городов, — как ни в чем не бывало обернулась к нему она. — Понимаете, чтобы вот так, бог весть где, словно случайно — ни у реки, ни у железной дороги — а так, в поле, в степи, в этих горах, возник бы вдруг город. Почему тут, а не там, через десяток километров? Будто бы наугад… И вот разросся отчего-то, живет и процветает… Какая-то тайна в этом, да?

Он хотел сказать ей про караванные пути, про историю: верный своим образовавшимся привычкам — особенно после того, как его раз, по молодости, отчитали в главке за то, что запутался в живых цифрах по управлению, — он перед отъездом выкроил время и полистал кое-что, но она уже отвернулась к окну и, когда он заговорил, подняла предостерегающе руку: — Тсс!..

За окном замелькала длинная череда лавок с развешенными яркими товарами, горами золотистых фруктов, с броской арабской вязью на вывесках.

На улицах тут было сутолочно: машины, толпы народа, озабоченного, делового — как и везде в наши дни. Кругом мелькали белые накидки, черные шапочки. У соседки от напряженного внимания даже полуоткрылся рот.

— Это надо же — одни мужчины! — обескураженно пробормотала она. — А где же женщины? Их ведь должно быть не меньше половины, или у них не так?

Он промолчал, не зная, нужен ли ей ответ, — но она, коротко взглянув на него и расценив, вероятно, его молчание как-то по-своему, хмыкнула.

«Ладно, — решил он. — Доберемся до гостиницы — а там пусть она, как хочет…»

Однако после того, как их расселили по номерам и они, устроившись, умывшись, затем спустились вниз, на ужин, она подошла к нему, как к старому и хорошему знакомому: еще от входа в зал, в столовую, помахала рукой, а потом, сев рядом и точно сообщая какую-то сногсшибательную новость, выпалила:

— Понимаете, сейчас переодеваюсь — и вдруг подумала, что я ведь не знаю, как вас зовут, а?

На ней было платье, розовое, легкое — хотя теперь-то стало по-вечернему свежо. Она улыбалась, глядя ему в глаза открыто и радостно, — и он не смог не ответить на ее улыбку.

— Вадим Николаевич, — назвался он.

— Что, прямо так и обращаться? — насмешливо прищурилась она.

Он уже давно отвык, чтобы его называли по имени: его еще тридцатилетним назначили начальником управления, и с тех пор почти со всеми складывались отношения официальные.