Прощай, Южный Крест! - Валерий Дмитриевич Поволяев

Минут через сорок пеликан заворочался обеспокоенно, приподнялся на крепких жилистых лапах — опять захотел есть. Геннадий и сам не против был бы перекусить, вот только чем?

7

Звери поодиночке к человеку не приходят, обязательно кучно, и держатся кучно, и вопросы решают кучно, находят друг друга в разных щелях, норах, канавах, часто дерутся и часто мирятся, от одиночества страдают точно так же, как и люди.

Сегодня пришлось выбраться на табачный промысел — с куревом по-прежнему было плохо… В порту встретил Ширяева. Только что из Франции пришел круизный лайнер, белый и нарядный, как эмалированная кастрюля, исторгающий модную музыку, полный пожилых француженок с отдутловатыми лицами и манерной походкой, Ширяев возвышался над ними, как и над местными аборигенами, будто огромная скала. Не заметить его было нельзя, и Геннадий, который не обладал ростом Гулливера, двинулся наперерез через толпу щебечущих старушек к соотечественнику.

Через пару минут оказался около него.

— О! — обрадованно отозвался Ширяев, обнял Геннадия. — Вот это действительно приятный сюрприз среди картавой французской публики. Не ожидал!

— Как живешь, Толя?

— Разве это жизнь? Дурной сон. — Ширяев улыбнулся грустно, глаза у него тоже сделались грустными — видать, чилийская жена допекла его; Геннадий не сдержался, спросил:

— Жена?

— Жены, Гена, везде одинаковы — что на Таймыре, что в Сантьяго, что в городе Уссурийске. Если жена в чем-то провинилась перед тобой — сразу проси у нее прощения, иначе жизни не будет.

Геннадий мигом вспомнил свое прошлое. Женщин, которые его окружали, и понимающе склонил голову: что есть, то есть. В следующий миг засмеялся.

— Как-то у нас устроили новогодние игры… Под елкой, растущей во дворе. Женщины садились на совковую лопату, а мужчины возили их: кто быстрее?

— Естественно, выигрывала женщина, даже если мужчина показывал мировой рекорд… Засчитывали его женщине, да? — предположил Ширяев.

— Только так, Толя. Все дело в подсчете очков. Других результатов в семейных гонках вообще не бывает. Мужчина всегда кого-нибудь возит, роль у него расписана, как в пьесе.

— В результате женщина живет и хорошо, и весело, и три раза в день. Зашел бы как-нибудь ко мне, мы бы посидели от души, Россию бы вспомнили…

— Да особенно, Толя, не расходишься по гостям — у меня две ланчи на горбу, сторожу их.

— Тогда пойдем, по склянке пива опрокинем.

— Ланчи — это первое. А второе… второе — сижу в глубокой заднице, в кармане ни одного песо. Два кукиша ворочаются там, ссорятся друг с другом. Пиво для меня, Толя, роскошь.

— Перестань! Давай поступим по-суворовски: все пропьем, а пива купим.

Геннадий удивленно покачал головой:

— Ты, Толя, поэтом, можно сказать, стал. Говоришь почти в рифму.

— Ага. Опустился я, ты полагаешь, очень низко, да? — Ширяев не выдержал, засмеялся, тяжелое темное лицо его посветлело. — Тут станешь не только поэтом, но и… — Он недоговорил, ухватил Геннадия за плечо и потащил за собой.

Рядом с портовыми зданиями располагалось несколько забегаловок, где всегда можно было выпить кружку пива. Причем прокисшим пивом, как правило, не угощали, старались свежим, чтоб над кружкой обязательно высилась вспухшая шапка пены, — в общем, шалманы здешние держали марку, соревновались друг с другом.

Несмотря на дух соревнования "кто лучше", мордобои на улицах и световые рекламы, состряпанные в духе капитана пиратов Кидда, все портовые пивные были слеплены на одно лицо.

Таким был и небольшой дымный кабак, в который они зашли. Пивом кабачок пропах насквозь. Хотя тут и водку можно было найти — особую, морскую, специально сваренную для покорителей океанов, крепостью в шестьдесят градусов, и ром, украшенный изображением одноглазого разбойника с абордажным топором на плече, и джин — из того же разряда напитков, что крепостью своей очень близки к ста градусам (только алкоголь и ни капли воды), и мексиканскую текилу, вполне возможно, разлитую в бутылки в одном из местных пакгаузов.

— Водку будешь? — привычно поводив носом из стороны в сторону, спросил Ширяев.

Судя по тому, как он вел себя, по внешнему виду своему, был Толя человеком опытным, здешние шалманы прошерстил много раз, хорошо знал, что в них водится, а что не водится.

— Водку? Боюсь я ее, — Геннадий отрицательно покачал головой, — вдруг с голодухи упаду в обморок?

— Я тоже не буду. Водка здесь не то, что наша. У нас даже самая паршивая водка — это водка, а здесь… Здесь крепость есть, а всего остального нету, глаза у моряков на лоб лезут, как после стакана ацетона. Стакан хряпнешь и не знаешь, выживешь или нет.

Взяли по бокалу пива и уселись за столик, исчерканный надписями. Встречались в этой богатой экспозиции и русские фамилии. Хозяин заведения надписи соскабливать не стал, как и автографы, покрыл их корабельным лаком… Получилась интересная картина.

Ширяев стукнул краем своей кружки о кружку Геннадия.

— Живы будем — не помрем. Что там о Родине нашей слышно?

— Не думай, что я знаю больше тебя, Толя. В России происходит обычное — базарят.

— Чего же ты хочешь? Пришло время коров с длинными ногами. Раньше коров в России оценивали по удоям, сейчас по скорости их бега. — Ширяев не стерпел, выругался, потом махнул рукой: — Давай не будем о плохом.

Кружку он опустошил одним глотком, Геннадий только позавидовал — так он не умел, — произнес с неожиданной завистью:

— Большому кораблю — большой айсберг.

Ширяев захохотал, как герой в ковбойском фильме, звонко щелкнул пальцами.

— Не задерживай процесс, допивай. — Поднял правую руку с оттопыренным указательным пальцем: то ли пригрозил кому-то, то ли распоряжение выдал. — Настал торжественный момент выпить по второй.

— Хорошее дело. — Геннадий не стал "задерживать процесс", поспешно опорожнил свою кружку, крякнул довольно — давно он не пил так увлеченно пива, кажется, с поры своей молодости.

— Ты в Москве бывал, в пивной на Пушкинской улице, в подвале?

— Толя, я в Москве-то ни разу не был, все объезжал вокруг либо около — ни разу не получилось, хотя у меня там живет брат.

— Нет, паря, в Москве надо побывать обязательно… Хотя бы один разок в жизни — это р-раз, и пару раз в подвале на Пушкинской — это два. Н-незабываемая штука. — Ширяев развел руки, будто хотел обхватить ими весь белый свет. — На всю жизнь остается в организме. Мне посчастливилось, я, возвращаясь из своих отсидок, обязательно попадал в Первопрестольную — везло мне… Пиво там подают с креветочками — м-м-м… — Глаза Толины заблестели романтично, рот его