Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности - Наталия Лебина

в качестве примеров просторечий, появляющихся в прессе и литературе конца 1980-х, понятия «хрущевка» («малометражная квартира в блочно-панельных домах, которые строились в конце 1950-х – 1960-х гг.») и «хрущоба» («блочно-панельный пятиэтажный дом с малометражными квартирами»). В обоих случаях лингвисты обнаружили эти слова во вполне советской периодике: газетах «Правда» и «Ленинградская правда» за 1989 год. Они маркировали «хрущевку» как устойчивый советизм. Окончательную ясность в определение историко-политической принадлежности этого понятия внес достаточно эпатажный, вышедший в 1998 году «Толковый словарь языка Совдепии». По замыслу его авторов Валерия Мокиенко и Татьяны Никитиной, издание должно было «всесторонне представить советскую эпоху в лексическом отображении». Словарь включает больше шести с половиной тысяч слов. Правда, термины и понятия, так или иначе связанные со временем десталинизации, составляют менее 1 % всех советизмов. Но в них «хрущовка» (орфография Мокиенко и Никитиной), конечно же, присутствует. Согласно «Толковому словарю языка Совдепии», это «малогабаритная квартира (обычно в типовом пятиэтажном доме, которые в большом количестве строились в 50-х–60-х гг.)». Стилистическая помета «разг.» определяет принадлежность этого слова к бытовой речи. А еще одно производное от корня «хрущ», слово «хрущоба» (орфография Мокиенко и Никитиной) – «пятиэтажный блочный дом, построенный во времена Хрущева»; «район таких домов»; «то же, что „хрущовка“», – авторы вообще считают шутливым и ироническим выражением. Однако шутка совсем не добрая, а ирония – злая. И это вполне объяснимо. Ведь и «хрущевка», и «хрущоба» – советизмы, а они четко делятся на положительные и отрицательные. Последних, как правило, больше.

Многие советизмы-неологизмы после распада СССР перешли в так называемую пассивную лексику, в разряд историзмов. «Хрущевка» же оказалась очень живучей. Более того, это слово превратилось в единицу информации о специфике обыденной жизни в СССР, в устойчивый мем, который, как известно, не требует особых разъяснений. Он с легкостью формирует в сознании целых поколений устойчивые представления, сеть суждений, упрощая и обобщая любую информацию. Достаточно простого упоминания мема, чтобы сконструировать целую картину так или иначе связанных с ним явлений. Те же свойства и у «хрущевки». Этот неологизм как порождение неподцензурного фольклора конца 1960-х – начала 1970-х годов был легализован лишь на волне перестройки. Слово несет явно пренебрежительный и социально-агрессивный посыл по отношению к «сугубо советским» канонам строительства нового жилья. Ныне из словаря в словарь кочуют одни и те же характеристики домов и квартир, появившихся в СССР в годы оттепели. Общим местом является этажность зданий и технология их возведения. В общем, «хрущевки» – это однотипные пятиэтажные блочно-панельные здания, построенные по инициативе Хрущева и названные в его честь. Этот мем, вцепившийся в культурную память по меньшей мере трех, а то и четырех поколений россиян, подпитывает немало мифов, связанных с историей индустриального строительства в СССР.

На самом деле привязка появления типового жилья к эпохе власти Хрущева – чистая мифология. Советские архитекторы уже в 1925 году начали проектировать стандартные дома, призванные обеспечить каждую семью отдельной экономичной квартирой. В 1928 году в Стройкоме РСФСР появилась Секция типизации. Возглавил ее Моисей Гинзбург – крупный теоретик и практик конструктивизма. Члены Секции разработали жилые ячейки, рассчитанные на заселение одной семьей. Проекты удалось реализовать в Москве, Свердловске и Саратове. Самым известным детищем Гинзбурга считается Дом Наркомфина в Москве. Но поиски действительно экономичного и доступного, а главное – некоммунального жилья на одну семью на рубеже 1920–1930-х годов прекратились.

В апреле 1934 года вышло правительственное постановление «Об улучшении жилищного строительства». В документе указывались прежде всего существенные недостатки практик возведения жилья. К ним относились: «…а) низкое качество и небрежное выполнение строительных и отделочных работ при постройке жилых домов – протекающие крыши, плохая штукатурка и окраска, щели в полах и т. д.; б) низкие потолки и окна, узкие лестницы, теснота таких обслуживающих помещений, как кухни, коридоры и проч.; в) отсутствие хозяйственных построек – погребов, сараев и др. подсобных помещений; г) отсутствие внешнего благоустройства – тротуаров, зеленых насаждений и проч.» Все это, как формулировалось в документе, не соответствовало «росту культурного уровня и потребностей широких масс трудящихся». Выстроить прямую связь между уровнем интеллектуальных потребностей и высотой потолка довольно сложно. Однако представители власти сочли нужным сформировать новые каноны жилья, которые бы способствовали «окультуриванию масс». В результате в городах и даже в рабочих поселках предполагалось строить «капитальные дома в 4–5 этажей и выше с водопроводом и канализацией», с толщиной стен «не менее 2 кирпичей» и высотой жилых помещений 3–3,2 метра, шириной лестничных клеток – не менее 2,8 метра. Так появился вариант массового типового жилья, но с иными параметрами, чем у конструктивистов. Они, как известно, считали возможным в доступных домах потолок расположить на уровне 2,6–2,8 метра, а межквартирные площадки сделать шириной 2,4 метра. В общем-то разница в размерах колебалась в пределах полуметра и по ширине, и по высоте. Но так был волюнтаристски завершен первый этап создания типового жилья, рассчитанного на одну семью. Об этих довольно драматических событиях с явной печалью написал уже в начале XXI века выдающийся исследователь истории советской архитектуры Селим Хан-Магомедов:

…Волюнтаристскими методами разрушили все созданное нашим авангардом и творческую направленность стилистически развернули на 180 градусов. И четверть века наша архитектура развивалась в стилистике неоклассики. Причем в художественном отношении – это была высокая неоклассика, ориентированная на освоение наследия итальянского ренессанса и русского классицизма и ампира. К середине XX века неоклассика рассматривалась советскими архитекторами как характерное именно для нашей страны творческое течение. Не ощущалось тогда внутренних кризисных тенденций в процессах формообразования.

Мы называем сейчас эту неоклассику сталинским ампиром, но в вопросах формообразования и стилеобразования это творческое течение может и должно рассматриваться как высокохудожественный этап отечественной архитектуры XX века.

Советский ампир своей помпезностью очень напоминал неоклассику 1910-х годов, а главное – соответствовал духу имперского сталинизма, представляя собой важнейшую составляющую «большого стиля» конца 1930-х – начала 1950-х годов. Так можно назвать комплекс визуальных приемов демонстрации могущества власти, «витрину» сталинского социализма. Атмосфера «большого стиля» формировала в СССР всеобъемлющий симулякр, когда материальное и ощутимое для одних заменялось символическим для других. Термин, введенный в научный оборот в начале 1980-х годов французским философом и культурологом Жаном Бодрийяром, вполне применим к архитектуре жилья конца 1930-х – начала 1950-х годов. Тогда в больших городах, прежде всего в Москве и Ленинграде, появились здания, которые до сих пор именуются «сталинскими домами» или «сталинками». Их начинали возводить уже в середине 1930-х годов. Правда, в то время еще не существовало СНиПов – законодательно закрепленного свода документов под общим названием «Строительные нормы и правила». Может быть, поэтому в новостройках конца 1930-х годов при высоких