Ты станешь моей - Кейт Морф

— Аня.

Холодок по позвоночнику.

— Фамилия?

Молчание. Секунда. Две.

— Ермолова.

Я ослабляю хват. Девчонка тут же выдергивает руку и мгновенно отскакивает назад.

— Придурок! — бросает через плечо и исчезает в людском шуме.

А я стою. Один.

Аня Ермолова. Ты станешь моей!

ГЛАВА 12

Артём

В тату-мастерской привычно пахнет краской, антисептиком и сигаретным дымом. Мир замедляется. Здесь всегда так, словно за стенами все исчезает.

Пират сидит за стойкой, перебирает иглы. На нем старая футболка с чуть заметной дыркой на плече, музыка еле слышно хрипит из колонки.

— Живой, значит, — усмехается Пират, даже не оборачиваясь ко мне. — Слышал, ты ему челюсть вынес.

Я молчу и только качаю головой.

— Холодный чай в холодильнике, — бросает друг, все так же увлеченно занимаясь своим делом.

Топаю к старенькому холодильнику, открываю скрипучую дверь. Пластиковая бутылка с липкой этикеткой, делаю глоток, и ледяная жидкость разливается по горлу. В гортань будто сотни иголок вонзаются. Все равно лучше, чем пустота внутри.

Сажусь в свое любимое потрепанное кресло. Под ногами разбросаны тату-журналы, какие-то распечатки. Мастер творил…

Пялюсь в потолок, где люминесцентная лампа гудит и бьет по глазам.

Мы с Пиратом не говорим, и в этом самый кайф. С ним не надо строить из себя кого-то. Не надо объяснять, почему я сижу здесь, а не в тухлой комнате, которую снимаю. Почему я с разбитыми костяшками. Почему злой.

Он не лезет, а у меня под кожей все зудит.

Имя. Только имя.

Аня Ермолова.

Как будто мир сжал его в кулак и запихнул мне в глотку. Вырвать не могу, проглотить тоже.

— Почему ты решил выиграть этот бой? — вдруг спрашивает Пират.

Я сжимаю пальцами подлокотники кресла, подбираю слова.

— Помнишь ту ночь, когда мы нажрались с тобой до смерти?

Друг хмыкает, слегка дергает плечами.

— Ага. Ты тогда еще с лестницы свалился и чуть башку себе не раскроил. Как будто мало тебе шрамов на теле.

— Да, было дело, — потираю колючий подбородок. — И ты ведь помнишь, что я тебе тогда рассказал?

Прожигаю спину друга прищуренным взглядом.

— Про девчонку?

— Да. Я ее нашел.

Пират резко оборачивается ко мне на скрипящем стуле. Смотрит прямо, лоб чуть нахмурен.

— Че?

Я молчу, а он вдруг осекается. Глаза догадливо прищуриваются.

Да, дружище, ты мыслишь в верном направлении!

Пират опускает взгляд на мою шею. На край тату, которую сам мне бил.

— Подожди… то есть… это ее глаза? Зеленые глаза той девчонки?

Коротко киваю один раз.

— Ты серьезно?

Я ничего не отвечаю, только залипаю на одну точку. В следующую секунду внутри кто-то повернул засов, и память о той ночи выстреливает, как из пушки.

Пару лет назад я впервые за долгое время позволил себе слабость. Захотел быть нормальным. Захотел женщину. Тепло. Прикосновения. Что-то настоящее.

Девчонка была классной — горячая, смеющаяся, дерзкая. Мы встретились случайно, как это обычно бывает — клуб, алкоголь, та самая химия.

Она смеялась над моими шутками, кусала губу, играла со своими волосами. Мы едва зашли в ее квартиру, как она вцепилась в мой торс, стала стягивать с меня футболку...

И тут это случилось.

Как будто кто-то дернул рубильник.

Темнота. Гул. Рев в ушах.

Запах крови. Грязь. Крик.

Мое тело взбесилось.

Я не мог дышать, не мог позволить ей коснуться меня. В каждом ее движении, в каждом мягком жесте было слишком много прошлого, и тело выло, как изломанный зверь.

Я оттолкнул ее резко и грубо. Не объяснил, просто свалил.

А потом все по схеме: ночь, пойло и дверь Пирата. Он не спросил, не осудил, просто поставил стакан рядом.

И я немного раскрыл свое страшное прошлое. Рассказал о том, как когда-то, в самый черный момент, в том месте, где я уже не должен был жить, я увидел зеленые глаза.

Глаза, что не испугались. Глаза, что остались.

Пират тогда ничего не сказал, только на следующее утро достал эскиз.

— Хочешь? — спросил он тогда.

Я взглянул на рисунок.

На фоне темного, затянутого тучами неба — силуэт мальчика. Спина обнажена, кожа в ранах. Но из лопаток торчат не ангельские крылья, а острые, поломанные механизмы. Пружины. Стержни. Порванные провода, обвивающие позвоночник, как змея.

Они — его крылья. Сломанные, но все еще торчащие, как напоминание, что он когда-то умел летать.

В глазах мальчика ни слез, ни надежды, только воля. Перед ним — десятки воронов, которые взлетают в небо, разрываясь в черную вуаль.

И ниже латинская фраза, написанная в готическом стиле:

«Ex cineribus resurgam». (Из пепла восстану.)

Этот эскиз стал моим выстрелом прямо с сердце.

— Это ты, Артём, — тихо сказал тогда друг. — Не жертва. Не герой. А выживший.

И я кивнул.

— Делай.

С тех пор на моей спине живет тот мальчишка.

В дверь звонит колокольчик.

— Лера! — орет Пират. — У тебя там руки есть? Я занят!

В мастерскую входит его сестра. В длинном сарафане, с рюкзаком через плечо. Щеки чуть розовые, волосы растрепаны.

Она видит меня и на полсекунды ее глаза светятся, а потом она тушит этот свет.

— Привет, — выдыхает девчонка, ставя папку на стойку.

— Чё это? — спрашивает Пират, вытирая руки полотенцем.

— Афиши выставки. Я участвую, как и половина нашего потока. Если хочешь, повесь в зале. Может, кто-то из клиентов придет.

Пират хмыкает, а я медленно поднимаюсь и подхожу ближе. Просто взглянуть от скуки.

И вдруг…

На одной из афиш изображен странный и тревожный рисунок. Сломанные линии, цвет зеленый, ядовитый, тянущий за собой.

Подпись в углу: А. Ермолова.

Дыхание сбивается.

— Где будет выставка? — хриплю я.

Лера моргает.

— В фойе универа. Она будет открытая, так что любой может прийти.

ГЛАВА 13

Аня

В фойе университета пахнет клеем, бумагой и свежей краской. Все как обычно на выставке — чьи-то распечатанные работы висят чуть криво, у кого-то провисли планшеты, кто-то шепотом спорит о композиции, и в воздухе висит сладкое напряжение: вдруг заметят? вдруг поймут?

Я стою перед холстом Ники. Она сказала, что написала это «просто так», на эмоциях, но я-то знаю — в каждом мазке крик. Ника влюблена в друга своего старшего брата. Безответно и безнадежно. Так, как любят только один раз, когда еще не умеешь иначе.

На холсте изображена фигура парня, он стоит спиной к зрителю. Он находится на границе света и тени. Перед ним — дорога, уходящая в бесконечность, а за спиной — пустота. Пугающе белая, будто стертая. И над всем