Громов: Хозяин теней - Екатерина Насута

А ещё я чую лес, густой и непроглядный. Он воспринимается пока единой стеной, но если приблизиться…

Последний слой небес лопается, выпустив крылатую тварь. И моя Тень подпрыгивает, норовя достать. Только тварь слишком высоко.

— Там, — я указываю рукой, и Метелька снова охает и почти выпускает сумку… Еремей разворачивается, и местную тишину разбивает звук выстрела.

Мимо.

Но тварь всполошенно бьёт крыльями, поднимаясь выше. А нас ослепляет свет. Яркий. Белый. Он причиняет такую боль, что я снова слепну и, зацепившись за кочку, падаю. Я лечу носом в сизую траву, понимая, что ничего-то не успею сделать.

И Тень с визгом бросается навстречу.

— Возвращаются…

Доносится крик.

А трава оказывается мягкой, что перина. И я не успеваю этому порадоваться, только впускаю тень в себя и перекатываюсь на бок. Тень подчиняется с радостью. Свет ей неприятен. А меня поднимают за шиворот.

— Не расшибся? — в голосе Еремея слышится забота.

— Н-нормально. Просто… свет.

— Погодь, — он вытаскивает из кармана что-то. — Сейчас…

Грязная тряпка пахнет бензином и маслом, и табаком, и ещё чем-то, но она защищает мои глаза от этого беспощадного света.

— Возьми его за руку…

Метелькины пальцы впиваются в запястье, а с другой стороны меня держит Еремей. Так и добираемся. Людей возле полыньи много. Я слышу их голоса, ощущаю движение. И запахов много. иных, чуждых и раздражающих.

— Чего палил? — интересуется Сургат лениво.

— Врановик, — Еремей ответил спокойно. — Прошли на сотню шагов. До леса всего ничего осталось.

— Так и дотянули бы…

— Если такой умный, то иди сам и тяни.

— А в сумках что?

— Не твоего ума дело.

— Может, и не моего… но Мозырь не обрадуется, узнав, что ты, Еремейка, крысой заделался…

— А в зубы?

Метелька прячется за меня, но руки не отпускает.

— Так… правду же. На правду не обижаются.

— Правду… так по правде, Сургатушка, кто путь торит, тому и первая добыча. Если завидно, то иди вон, дорога чистая, тяни и бери, чего сумеешь… а мы пошли. Или еще чего сказать хочешь?

Сказать, верно, он и хотел.

Но смолчал.

Глава 35

Глава 35

«…позволяет сделать выводы об общей неоднородности структуры аномалии. С появлением новых данных гипотеза о многослойности мира нави получает всё большее количество подтверждений. В связи с этим более, чем когда-либо, актуален вопрос возможности проникновения человека на более глубокие уровни, что в далёкой перспективе позволит не только увеличить эффективность добычи, но и даст толчок научной мысли…»

Из доклада на летней открытой конференции Петербургского университета.

На этой стороне жарко.

Надо же. Там я не ощущал холода. Напротив, вполне себе комфортно было, а шагнул сквозь полынью и… словно в парилку попал, причём с морозу. Жар окутал, обнял и пробрался с паром внутрь. Рядом закашлялся, согнувшись пополам, Метелька. И Еремей, взявши нас обоих за шиворот, просто отставил в стороночку.

Главное, возражать и возмущаться сил не осталось.

Да и… вообще сил не осталось.

— Не надо людям заминать, — сказал Еремей спокойно. — У них вон, работа пошла.

Что-то громыхало. Слышались голоса и рокот то ли мотора, то ли машины какой-то.

— На от, — в скрюченные мои пальцы Еремей вложил флягу. — Сделай маленький глоток. Потом ещё один.

— А мне?

— А ты от такого помрёшь. Тебе вот чайку сейчас. Сладкого?

— Ага… и булку бы.

— И булка будет. С калачом.

Я почувствовал, как на макушку легла тяжёлая ладонь. И не только на мою.

— Молодцы, — похвала Еремея была очень даже приятна. Настолько, что я вновь ощутил себя мальчишкою, тем, ранешним, ещё не очерствевшим, ещё желавшим кому-то доказать, что он достоин похвалы.

И в горле запершило.

И… я подавил это детское глупое чувство. Что за мать вашу-то?

А напиток знакомо пах травами.

Получасом позже мы устроились во дворе, в стороночке, на не особо чистом покрывале, но с корзинкою снеди и баклажкой теплого ещё чаю. Сахару в него сыпанули от души и чай был сладким, что сироп. Но мы не жаловались. Ели, пытаясь утолить какой-то совершенно дикий неестественный голод, черпали перловую, щедро сдобренную мясом и салом кашу из горшка прямо руками, руки облизывая, и чаем этим запивали.

И было хорошо.

Настолько, что словами представить неможно.

— Я думал, помру, — Метелька икнул и поспешно потянул к себе баклажку. — Жуть какая… но потом я даже видеть стал! Ну… после уж…

Он покосился на Еремея, который держался рядом и тоже ел.

Судя по тому, что кашеварить стали прямо во дворе, на наспех разложенном костре, голод был закономерным итогом путешествия на ту сторону. Сытные запахи долетали и до нас, заставляя снова и снова совать руку в корзинку, вытаскивая очередной калач или булку, или что там ещё попадалось. Главное, что вприкуску с кашей уходило на ура.

— Еремей…

— Не тут, — оборвал меня он. — Сейчас… покатаемся, тогда и поговорим.

И горшок забрал. А вот булки ещё остались, в отличие от места в животе. У Метельки тоже раздуло и он, заползши в Еремееву машину, попросту развалился на сиденье, придерживая этот живот руками и тихо что-то бормотал, не то молился, не то матюкался.

Плевать.

Следом за сытостью пришла истома. Тянуло закрыть глаза и провалиться в сон, но я держался. Минут пять. Последнее, что помню, хмыканье Еремея и тяжёлое знакомо пахнущее смесью трав, бензина и табака покрывало. А потом и рокот мотора.