Старость - Симона де Бовуар

самодержавие. В 1905-м он написал открытые письма — Николаю II и революционерам: в них он отказывался принимать чью-либо сторону. Еще подготовил рассказы для «Детского круга чтения», написал «Учение Христа, изложенное для детей», организовал вечерние занятия для крестьянских детей, почти на них не приходивших. Но Толстым всё сильнее овладевало чувство вины: вопреки собственным убеждениям, он, хотя и отказался от имущества в пользу семьи, продолжал жить как помещик. Конфликты с Софьей обострялись и изматывали его. Зимой 1907–1908 годов у него случилось несколько кратковременных обмороков с провалами в памяти. Потрясенный расправой над террористами, он написал министру Столыпину письмо с протестом и предостережением. Он выступил с публичным заявлением: «Не могу молчать!» Расстрелы восставших крестьян приводили его в отчаяние: «Не могу так жить!» — говорил он, плача. У него развился острый тромбофлебит, и все снова решили, что он умирает. Но он поправился и в записной книжке набросал семь новых сюжетов для романов. Его восьмидесятилетие стало настоящим триумфом. Он был так растроган, что у него на глазах выступили слезы. Обессиленный, он удалился и, ложась спать, сказал дочери Маше: «У меня тяжело на душе». Но заснул спокойно. В последующие месяцы сцены с Софьей Андреевной окончательно его измотали. В сентябре 1909 года он отправился в Москву. Когда уезжал, на улицах, по которым катила его карета, собралась толпа — его приветствовали, ему аплодировали. На Курском вокзале его буквально затянула людская масса; Толстого чуть не раздавили — полиция не справлялась. Он с трудом пробрался в вагон, испуганный, пошатываясь, с дрожащей нижней челюстью. Сел на скамью и закрыл глаза — счастливый и изможденный. Через несколько часов у него случился обморок, он начал бредить и бормотать — все решили, что это конец. Но, несломленный, на следующий день он снова сел на лошадь, вернулся к статьям и переписке. Написал рассказ «Ходынка» и предисловие к книге «Путь жизни». Вел переписку с Бернардом Шоу, с Ганди. Противоречия в его жизни, бесконечные ссоры с Софьей Андреевной стали настолько невыносимы, что он сбежал. Уже давно он мечтал уйти от семьи, оставить всё и вести аскетическую, лишенную собственности жизнь, к которой обязывала его нравственность. Решиться на это в его возрасте — значило обладать страстью и мужеством, достойными молодого человека. Но тело его было телом старика. Оно не выдержало тягот пути. Он умер на постоялом дворе, в доме начальника станции. Так или иначе, он сумел сберечь свое здоровье и оставался деятельным до конца только потому, что вел нескончаемую борьбу с болезнями и недугами возраста.

Начиная с 60 лет Ренуар жил в полупараличе. Он больше не мог ходить, не шевелил одной рукой. Но он всё равно продолжал писать вплоть до самой смерти — до 78 лет. Ему выдавливали краски на палитру. Кисть прикрепляли к суставу пальца с помощью напальчника, и он направлял ее движением всей руки. «Чтобы писать картины, рука не обязательна», — говорил он. Он разъезжал по окрестностям в инвалидном кресле, а если склон был слишком крутым — его переносили на руках туда, где он любил бывать. Он работал усердно и помногу; он сохранил всю свою творческую силу. Ему казалось, что он непрерывно движется вперед, и это приносило ему глубокую радость. Единственное, о чем он жалел, — это то, что время, обогащая его как художника, одновременно приближало его к могиле.

На седьмом десятке писатель Джованни Папини всё еще был в добром здравии. 9 января 1950 года он писал другу: «Я пока не замечаю признаков дряхлости. У меня по-прежнему сильное желание учиться — и сильное желание работать». Долгое время он трудился над двумя книгами, которые считал главными в своем творчестве: «Страшный суд» — к 1945 году он уже написал 6000 страниц — и «Отчет перед людьми». Он написал книгу о Микеланджело и начал работу над «Дьяволом». Но вскоре его поразил боковой амиотрофический склероз — болезнь, которая неизбежно (хотя, возможно, он этого не знал) приводит к бульбарному параличу. Будучи убежденным христианином, Папини придавал страданию духовный смысл и смиренно склонялся перед божественной волей. Тем не менее незавершенность двух главных трудов мучила его: «Мне нужно читать и перечитывать, — говорил он, — мне нужны новые глаза, бессонные дни и полвека впереди. А вместо этого я почти слеп и уже умираю». Он едва мог ходить, быстро утомлялся. Болезнь прогрессировала. «Всё более слеп, всё менее подвижен, всё тише… Я умираю понемногу, каждый день, в гомеопатических дозах». Он утратил подвижность левой ноги, затем — пальцев рук. «Мысль о том, что я не смогу закончить начатые книги, меня огорчает», — говорил он. И действительно, он так и не завершил эти крупные сочинения: объем был слишком велик, чтобы он мог завершить их устно. Он продиктовал только финал «Дьявола», а также небольшие тексты под заглавием «Осколки», которые публиковались в Corriere della Sera. Один из них называется «Счастье несчастливого»: в нем он описывает свое состояние и перечисляет причины, по которым оно для него выносимо. «Я всегда предпочитал мученичество тупости», — заявил он. Разговоры Папини вел с прежней живостью. Но со временем его речь стала неразборчивой. Тогда он изобрел собственный код: стучал кулаком по столу, число ударов соответствовало буквам алфавита. С невероятным терпением он диктовал — по одной букве. Ему читали вслух вплоть до тех пор, пока его сознание не померкло.

Упрямствовали Ренуар и Папини оттого, что в них пылала страсть. Другие, менее вовлеченные в свое дело люди всё же с неменьшей решимостью противостоят упадку, движимые чувством достоинства. Они проживают свои преклонные лета как вызов. Таков сюжет повести Хемингуэя «Старик и море». Старый рыбак выходит один в море, чтобы поймать огромную рыбу, — это стоит ему немалых усилий; изнуренный, он добирается до земли со своим уловом — но не справляется с акулами, после схватки с которыми на берег он высаживается с обглоданными рыбьими костями. Неважно. Его приключение было самоцелью: отвергнув вегетативное существование, которому предаются почти что все его сверстники, старик до последнего утверждает мужественные ценности — смелость, выносливость. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить», — говорит пожилой рыбак. Этой апологией — не слишком, впрочем, убедительной — Хемингуэй попытался отвести от себя пожиравшую его одержимость; ему становилось всё труднее писать, он уже не мог поддерживать тот образ, воплощением которого старался быть на протяжении всей жизни: образ стойкого и преисполненного жизнью мужчины; он задумывался о самоубийстве и ушел, застрелившись.

В более будничном виде упрямство старого рыбака встречается у многих пожилых людей. Пожилые спортсмены — некоторые вплоть до 92 лет — продолжают заниматься легкой атлетикой, теннисом, футболом, велоспортом. Как