Раневская - Глеб Анатольевич Скороходов

– Нет, нет, спасибо. Я не одна.

– Ну, пустяки: проходите вместе. – Экскурсовод расплывалась в улыбках.

– Как-нибудь в другой раз, – отказалась Ф. Г. – Сегодня мне хотелось бы посмотреть дом, просто, без пояснений.

– Понимаю, понимаю, – сказала экскурсовод прочувствованно, отступая. – Да вам они и не нужны, хотя и были вы здесь в последний раз в 1955 году. Не буду мешать вам.

– Все, суки, знают, – прошептала Ф. Г., когда улыбающаяся экскурсовод удалилась. – И смотреть уже расхотелось. Взгляните только на эту лестницу: другой такой нет. Эта волна, скатывающаяся со второго этажа, ее всплеск такой высокий, необычная лампа на его гребне, как выброшенная из пучины ракушка, – я сейчас заговорю стихами! – но кто увидит это хоть раз, запомнит навсегда.

Мы отстояли минуту молчания, Ф. Г. взяла меня за руку и повела в гостиную.

– Этот стол вам знаком и абажур тоже – на этой дурацкой картине, где Горький читает Сталину и подручным «Девушку и смерть», все изображено с доскональной точностью. Сколько раз мы сидели с Толстой за этим столом в гостях у Пешковой. И тепло всегда было, и сытно, и стол она вела, как самый опытный лоцман.

Здесь я видела Зощенко – это, кажется, был его последний приезд в Москву. Он любил меня и всегда встречал улыбкой. Чуть улыбнулся и в этот раз.

– Михал Михалыч, вы загорели! Отдыхали? – спросила я.

– Я давно уже не отдыхаю, дорогая, – грустно ответил он. – А цвет моего лица – результат отравления газами еще в ту войну. С годами оно сказывается, как я убеждаюсь, все сильнее.

Он ничего не ел, как мне потом сказала Пешкова, боялся отравиться. Только взглянув на его руки, я поняла, как он исхудал. Бокал с соком, что налила ему Тимоша, дрожал и стучал о зубы. Все делали вид, что не замечают этого.

А вот это окно видело страшную сцену, – Ф. Г. подошла к подоконнику, оперлась на него руками и как-то сразу сгорбилась. – Вот так здесь стоял Горький, когда его любимый сын Максим застал его в постели со своей женой, в ужасе скатился с лестницы, выскочил в сад и повалился на снег, рыдая. Без пальто, без пиджака – в одной рубахе. А Алексей Максимович стоял у окна, смотрел в сад, плакал и ничего не видел. У Максима температура подскочила до сорока двух – спасти его не удалось.

Знаю, знаю. Горького вы не любите и даже отказались от моего подарка – полного собрания его сочинений. Может быть, вы даже правы: перечитывать его не хочется. За исключением «Самгина» – это вещь гениальная, совершенно у нас не оцененная. Но я хотела сказать вам другое.

Мы прошли в кабинет Горького, а оттуда в его спальню.

– Вот лежал он здесь, одинокий, больной, научившийся врать, жить двойной жизнью, писать то, что от него ждали, называть Сталина локомотивом истории, восхвалять партию – и все для того, чтобы его отпустили, ведь Италия ему нужна была как воздух. Старик чувствовал, что умирает, а жить хотелось. Представляете, что он о себе мог думать и о властях тоже.

Пешкова мне рассказала по большому секрету: когда Алексей Максимович скончался, здесь в столовой собралась комиссия по его литературному наследству. Крючкова, секретаря Горького, штатного КГБшника, к тому времени то ли убрали, то ли посадили, не помню, но там тоже ходила версия о врачах-убийцах, что заставляли пролетарского писателя делать гимнастику у открытой форточки, устраивали сквозняки и прочие диверсии. Так вот, комиссия, кажется, ее возглавлял Бялик, крупный горьковед, или Кирпотин, в общем, кто-то очень солидный, вдруг наткнулась на горьковские дневники. О существовании их никто, кроме Пешковой, не знал. Открыли первую тетрадь, начали читать и прочли такое, что у читавшего язык отнялся, а все стали белее мела.

– Товарищи, – сказал дрожаший Бялик или Кирпотин, – единственное наше спасение: мы тетрадь не открывали, ничего не читали, а увидев дневники, сразу решили звонить в органы – пусть они разберутся. Что и сделаем немедленно.

Так и сделали. И уцелели. А что с дневниками, до сих пор никто не знает.

«Мещане» в Москве

Большой драматический привез в Москву «Мещан».

– Вы знаете эту пьесу? – спросила Ф. Г.

– С детства! В Малом я видел «Мещан» с Каюковым, Анненским, вашей знакомой – Ксенией Тарасовой и с потрясающей Зеркаловой – она играла вдову начальника тюрьмы. Ее сцена – концертный номер на «бис»! Зал хохотал и грохотал, я отбил себе ладони!

– Вы уже тогда изменяли мне с другой?! Вот и верь мужчинам! Вы же клялись, что влюбились в меня на «Подкидыше» раз и навсегда!

И как это не раз было с Ф. Г., настроение ее сразу переменилось.

– К Дарье я вас не ревную, – сказала она, тяжело вздохнув. – Вот вам еще одна странность жизни: мы вместе работали у Алексея Дмитриевича в Театре Красной Армии. Она подала заявление в Малый – ее приняли. Меня – нет. Почему – неизвестно. Мы не конкурентки, но тюремную вдову я могла бы сыграть и совсем по-другому. Я обожаю номера на «бис», от которых публика визжит и плачет! И потом, как приятно – сорвал аплодисменты, и весь вечер свободна!

Вы думаете, почему у теноров любимая партия – Ленский? Только опера началась, а ты уже через полчаса можешь идти на все четыре стороны. Мы с Верочкой – с Верой Холодной, надеюсь, эту фамилию вы слыхали? – ходили на всех «Онегиных» с Собиновым. Вера была страстная поклонница Леонида Витальевича, она вообще обожала оперу, сама неплохо пела и все мучилась, что с экрана нельзя – нет, не говорить! – а именно петь. И после каждой дуэли мы с ней стрелой вылетали из Большого – Леонида Витальевича ждал уже экипаж, мы минут двадцать топтались возле, а потом ехали с нашим кумиром в «Славянский базар» или в «Эрмитаж». Или еще куда-то, где был бильярд. Собинов и меня научил гонять шары…

На следующий день мы пошли в Центральный детский театр, на сцене которого ленинградцы давали «Мещан».

– Я здесь и «Пигмалион» с Зеркаловой видел – сразу после войны, – с гордостью сообщил я Ф. Г.

– Не выставляйтесь всезнайкой, – оборвала она меня. – В театры, которые меня отвергли, я не ходила и никогда не пойду.

Вокруг спектакля БДТ был настоящий ажиотаж. В газетах появилось уже немало рецензий, самых-самых положительных. За билетами, которые разошлись в два часа, устроили настоящую битву. Толпа у входа, милицейский кордон и весь театральный бомонд в зале, – как говорится, спектакль обречен на