Выбор - Галина Дмитриевна Гончарова

Отвезут ее в монастырь, понятно, она там не задержится, да куда и когда улизнет? Кто ж ее знает?

А на царский обоз нападать — это уже сам Божедар ровно тать станет. Кому потом про ведьму объяснишь?

Куда как приятнее, ежели тати на обоз нападут, а Божедар людям государевым на выручку придет. Под шумок и часть обозников погибнет, и ведьма в жертвах окажется. Он о том лично позаботится.

Обозников Божедару тоже жалко было, но своих-то людей жальче! И обозников не он обучал, не ему о том и заботиться. Вы царицу в монастырь везете, вы не подумали, что на вас напасть могут? Вы каждого куста не стережетесь? Не стараетесь царский приказ выполнить? Поделом.

Хотелось Божедару помочь им как-то, предупредить… да нельзя. И вопросы возникнут, и дело он завалит…

Надобно потом хоть семьям обозников помочь будет. Хоть как. Хоть чем.

И такие случаи бывают, когда нет для всех хорошего решения. Только вот давит это на плечи, давит, тянет…

А и не делать нельзя. Права была та волхвица юная, Устинья, и засада ждет, и ведьме вырваться помогут. А это уж точно не к добру.

Род-батюшка, помоги справиться? Ох, тягостно…

* * *

Сильно злилась государыня Марина, теперь уж бывшая государыня.

Злилась с того дня, как из Ладоги уехала. И как тут в бешенстве не быть? Борис не о ее удобстве подумал — о том, чтобы не сбежала ведьма. А потому и возок глухой был, с окошками маленькими, с засовами снаружи. И маленький он, и неудобный, царица раньше в таких и не ездила, брезговала. Это куда ж годится — сиденья без подушек, пухом набитых, стенки бархатом не обтянуты, жаровни походной — и то нет. Сиди, дрожи, в шубу кутайся. И ту — не соболью! Овчинную! И валенки такие же, и носки… все неудобное, колючее…

Марина и не понимала, что овчина в таком пути всяко лучше соболей, те хоть и драгоценные, а овчина простенькая, да греет лучше. У нее-то шубы распашные, с рукавами широкими, длинными, с полами, в стороны разлетающимися. Красиво, чтобы от терема до возка пройти, или по садику погулять немного, а для дальнего пути — без рук, без ног останешься. Да и сапожки сафьяновые в зиму нехороши.

Она просто злилась.

Потому что всего две девушки, и те в одном возке с ней. Что так теплее, она не понимала тоже.

Потому что останавливаться приходится на постоялых дворах.

Потому что все эти холопы, которые раньше при ней и головы от земли оторвать не смели, в грязи валялись, глазеют на нее теперь, словно она какая диковинка! А особенно тот парень, из трактира…

Марина его оценила по достоинству, вот с кем бы ночь провести, из него столько сил высосать можно — на год вперед хватило бы. Опять же, красив, того не отнять. Вкусный…

И взгляд внимательный, серьезный, вдумчивый.

Такие могут в постели женщину порадовать. А то большинство красавцев считают, что они уже подарок. А что бабе еще надобно? Она уже может к такой-то красоте прикоснуться! Чего еще стараться? Счастье уже привалило — всей тушкой, в кровать.

А этот не такой, сразу видно.

Но пообщаться с ним не получилось, и не получится уж теперь. Охрана ее в сорок глаз бдит, ни сбежать, ни извернуться никак!

Боярин Пущин постарался, не иначе! Не любит он Марину, и не любил никогда, вот и напакостил, как смог! Не люди — псы цепные. И на Марину с подозрением смотрят, и на девок ее, и слова лишнего не скажут… ух, гад! Погоди у меня, Егор Пущин, дай только на свободу выбраться, ужо я тебе! Наплачешься ты у меня, всех родных своих схоронишь, а сам еще и жить останешься! Не менее того!

Ничего, Марина освободится — все наверстает, и радости плотские тоже. Но того мужчину она упустила безвозвратно, а это очень обидно.

А теперь жди еще, пока Никишка спохватится!

О разбойнике Марина тоже была мнения невысокого. Привлекли ее в свое время две вещи. Жестокость убийства — мужчина в порыве ярости трупы топором рубил. Сначала живых, потом и трупы, малым, не на части разделал. И второе — своей смерти он уж не боялся. Как было не попробовать его себе подчинить?

Марина с ним и поработала.

Чуточку воспоминания обострила, жажду мести добавила туда, где была безнадежность, а тяга к крови у Никифора и так была. Своя, собственная.

Ему и так убивать нравилось, только ранее он себе того не позволял, сдерживался. А сейчас — спустил себя с цепи, вызверился вовсе.

И слухи до Марины доходили о разбойничке. Чего только не делал он.

И лошадьми людишек разрывал, и собаками травил, и к деревьям привязывал — изгалялся всяко…

Марину то сильно не волновало, подумаешь, людишки какие, бабы еще нарожают, а вот Борис злился, гневался, облавы посылал. Ну так… пошлет государь облаву, а та впустую проездит. А спустя месяц опять все начинается. Борису и в голову не приходило, что Маринушка его разбойнику, татю лютому, весточки передает.

А она передавала исправно, и взамен получала кое-что ей надобное. Не самой же людишек убивать? Так и заподозрить могут. А тати…

Был человек, да и сгинул.

Был гонец, да письмецо и не доехало.

И такое бывает…

Пока Марина о жизни своей печальной думала, снаружи шум поднялся, гам, крики…

Напряглась царица, насторожилась, от стены возка на всяк случай отодвинулась, потом и вовсе на пол легла, приказала служанкам себя загородить. Мало ли что?

Болты арбалетные возок и пробить могут, а ведьме умирать вовсе даже не хотелось…

Девушки лежали сверху, возились, плакали, пол был холодный и грязный, от девок пахло неприятно — пОтом, кислой овчиной, кажется, одна из них еще и описалась со страху… Марина терпела.

Что может быть глупее — погибнуть в двух шагах от свободы?

И вообще…

Потом она их всех убьет. Прикажет убить. И сама примет участие. Отдаст их Никифору, и парни его потешатся, и сама Марина себя сбережет. Хоть и не боялась она разбойников, да брезгливо как-то.

А сейчас просто надо потерпеть. Просто подождать. Совсем немного осталось.

А стрелы летели, свистели, кричали от боли люди… потом все стихло. Марина продолжала лежать, пока кто-то не постучал в дверь возка.

— Живы? Эй, там⁈

Марина пообещала себе и за это «эй там» сквитаться с нахалом — и раздраженным тоном