Пушкин в Михайловском - Аркадий Моисеевич Гордин

Без тени зависти, с доброй надеждой обращается поэт к молодым поколениям в заключительных строфах своего стихотворения:

        Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего. Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет.

Здесь заключена тайна пушкинского жизнелюбия, оптимизма, который сохранялся даже в сугубо элегических, овеянных тревожной грустью стихах последних лет. «Пушкин никогда не расплывается в грустном чувстве, – писал В. Г. Белинский, – оно всегда звенит у него, но не заглушая гармонии других звуков души и не допуская его до монотонности. Иногда, задумавшись, он как будто вдруг встряхивает головою, как лев гривою, чтоб отогнать от себя облако уныния, и мощное чувство бодрости, не изглаживая совершенно грусти, дает ей какой-то особенный освежительный и укрепляющий душу характер»[291].

Стихотворение «…Вновь я посетил…» – одна из вершин пушкинской реалистической поэзии. Как и «Памятник», это произведение итоговое, обращенное, несмотря на автобиографическую основу, не столько в прошлое, сколько в будущее, к грядущим поколениям.

Пробыв в деревне полтора месяца, 20 октября Пушкин покинул Михайловское.

Написать удалось гораздо меньше, чем рассчитывал. «…Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось», – жаловался он Плетневу. В начале октября еще надеялся: «Погода у нас портится, кажется осень наступает не на шутку. Авось распишусь». Но так и не расписался…

Отъезд пришлось ускорить еще из-за болезни матери. Надежда Осиповна болела давно. Пушкин не раз с тревогой упоминал об этом в письмах. Но осенью 1835 года положение стало критическим. Вскоре по возвращении в Петербург поэт писал П. А. Осиповой: «Бедную мать мою я застал почти при смерти… Раух и Спасский потеряли всякую надежду… Что до меня – я исхожу желчью и совершенно ошеломлен. Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и süsse Gewohnheit[292], однако в ней есть такая горечь, которая делает ее в конце концов отвратительной, а свет – мерзкая куча грязи».

Годы 1836–1837

Последний приезд

Последний раз Пушкин побывал в псковской деревне в апреле 1836 года. Он привез в Святогорский монастырь хоронить свою мать.

Надежда Осиповна скончалась на рассвете 29 марта. Уже с 27-го стало ясно, что жить ей остаются считаные часы, и Пушкин, оставив все дела, почти безотлучно находился возле нее.

Жили старики Пушкины с осени 1835 года на Шестилавочной улице, угол Графского переулка, близ Преображенской площади, в небольшом деревянном доме купца Кокушкина[293].

Последнее время отношения Надежды Осиповны со старшим сыном стали значительно теплее, чем были прежде. Пушкин, особенно в период болезни матери, проявлял к ней много внимания и нежности. А. П. Керн вспоминала о встрече с Пушкиным и его женой у Надежды Осиповны незадолго до ее смерти: «Она уже тогда не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам. Пушкины сидели рядом на маленьком диване у стены. Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовью, а Александр Сергеевич, не спуская глаз с матери, держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как бы выражая тем ласку и жене и ласку к матери…»[294]

Отпевание происходило в Спасо-Преображенском всей гвардии соборе. В актовой записи собора (№ 16 за 1836 год) сказано: «Двадцать девятого марта чиновника 5-го класса Сергея Львовича Пушкина жена Надежда Иосифовна умерла чахоткою, 59 лет, погребена в Псковской губернии, Опочецком уезде, Святом Градском монастыре».

Утром 8 апреля траурный поезд двинулся в неблизкий путь. Вместе с Пушкиным гроб провожал верный Никита Козлов.

П. А. Вяземский в тот же день сообщал А. И. Тургеневу в Париж о Пушкине: «…все это время был он в печальных заботах, а сегодня отправился в псковскую деревню, где будет погребена его мать».

Похоронили Надежду Осиповну в понедельник, 13 апреля, у алтарной стены Успенского собора, недалеко от могил ее родителей О. А. и М. А. Ганнибал.

Рядом Пушкин заказал место для себя и сделал взнос в монастырскую кассу.

Еще в стихотворении 1829 года «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» он писал:

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне все б хотелось почивать.

Меньше чем через год на этом месте его похоронили. Ровно десять месяцев отделяли его кончину от кончины матери.

Сохранился рассказ о встрече с поэтом в этот его приезд дочери попа Шкоды Акулины Илларионовны: «А как последний раз в Михайловское приезжал, что-то уж больно вдруг постарел – видно, не сладко ему жилось… в Петербурге»[295].

Вечер 13 апреля поэт провел в Тригорском у друзей, которые оплакивали Надежду Осиповну как близкого человека и принимали участие в похоронах. А 14-го, по дороге домой, заехал в Голубово к Вревским. Оттуда он писал Н. М. Языкову: «Отгадайте, откуда пишу к Вам, мой любезный Николай Михайлович? Из той стороны

– где вольные живали etc,

где ровно тому десять лет пировали мы втроем – Вы, Вульф и я; где звучали Ваши стихи, и бокалы с Емкой, где теперь вспоминаем мы Вас – и старину. Поклон Вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой, и у которой я в гостях. Поклон Вам ото всего и ото всех Вам преданных сердцем и памятью!»

В ночь на 15-е вместе с Б. А. Вревским Пушкин отправился в Петербург.

С тяжелым сердцем возвращался он в столицу, думая, что там его ждет. Он трезво оценивал общественно-политическую ситуацию в стране. «…Нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь, – писал П. Я. Чаадаеву. – Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние». Когда писал, конечно, думал и о себе.

Последние месяцы 1836 года… Это были для Пушкина трагические месяцы