Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Ильина поместили в психиатрическую лечебницу. А Брежнев, вместо возвращения к сталинизму, которого так опасались многие левые интеллигенты, продолжил хрущевский курс дистанцирования от кровавого прошлого. Но теперь главным направлением советской политики стало не возвращение к идеализированному ленинизму и не поддержка национально-освободительных движений по миру, а достижение разрядки с Западом и обеспечение стабильности и согласия внутри страны. Царившее в обществе в то время настроение хорошо передает анекдот: Сталин, Хрущев и Брежнев сидят в купе поезда. Вдруг поезд останавливается. Сталин приказывает расстрелять машиниста. Поезд по-прежнему стоит. Хрущев реабилитирует машиниста – по-прежнему никакого движения. Брежнев задергивает шторки на окнах купе и говорит: «Ну, наконец-то, поехали». При Брежневе больше не нужно было доказывать свою веру в советский коммунистический проект. Дискуссии о том, что означает этот проект и как добиться его реализации, прекратились. Было достаточно мириться с данными обстоятельствами и заниматься при этом своим делом. КГБ тщательно следил за тем, чтобы люди соблюдали все ритуалы публичного поведения и проводил «профилактические» меры для предупреждения и запугивания потенциальных нарушителей.

До августа 1968 года брежневское руководство пусть и неохотно, сквозь зубы, но все же с уважением относилось к видным деятелям науки и культуры. Даже решение отправить войска в Чехословакию было продиктовано признанием Кремлем силы интеллигенции – либо как подстрекателя народного восстания, либо как двигателя «тихой революции». В течение последующих лет, однако, в Кремле обрели большую уверенность в способности держать под контролем интеллигентских смутьянов. В результате страх перед интеллигенцией и ее статус в глазах политического руководства снизился. А поскольку экономические реформы были втихомолку свернуты после 1968 года, необходимости в интеллектуалах и их советах стало меньше, исчезла острая необходимость в плодах науки, в изучении парадоксов общества, в расследовательской журналистике и искренних телепрограммах. Расширение и развитие системы высшего образования и культурных учреждений наряду с ростом финансирования научных и академических структур, как оказалось, вовсе не вели к росту гражданского общества, демократии и свободе или даже повышению уровня нравственности. Те, кто в предыдущие десятилетия верил в силу «правды», возрождение русской литературы и силу научного знания, внезапно стали ощущать перед собой пустоту. Даже марксистская вера в исторически предопределенный общественный прогресс, почти религиозный постулат начала 1960-х, оказалась поколеблена и вскоре померкла. Интеллектуалы и писатели были деморализованы утратой общего направления и целей в новой социально-политической реальности. Дорога к светлому будущему оказалась дорогой в никуда.

Те, кто не утратил веру в смысл и значимость интеллигенции, увидели для себя новые пути, которых не замечали раньше. Небольшой избранной группе диссидентов открылся путь выражать публичное инакомыслие и обращаться за поддержкой к мировому общественному мнению. Также появились возможности для эмиграции из страны. И, не в последнюю очередь, можно было просто жить «вне» и рядом с режимом, без революционных мечтаний и высоких идеалов, идя на небольшие компромиссы, и находить ниши для повседневной творческой и духовной активности во все более прагматичной и циничной реальности брежневского СССР.

ДИССИДЕНТЫ: ЖИЗНЬ ПО ПРИНЦИПАМ

Вторжение в Чехословакию вызвало у многих интеллектуалов и представителей творческой интеллигенции крах надежд на реформирование советского коммунистического проекта. Оптимизм и идеализм, еще несколько лет назад знаковые черты московского культурного авангарда, быстро испарились – вместе с надеждами на очищение от кровавого прошлого и на гуманный социализм. «История нас предала» – это ощущение широко распространилось в кругах левой интеллигенции. Те, кто старательно штудировал труды Маркса и Ленина, пытаясь отыскать в них волшебную теоретическую формулу преобразования советского общества, после Пражской весны оставили эти поиски[877]. Историк и религиовед Дмитрий Фурман, окончивший МГУ в 1965 году, вспоминал, что в начале 1970-х годов среди его друзей и коллег мода на марксизм-ленинизм умерла «тихой и незаметной смертью где-то в период правления Брежнева». Среди друзей Фурмана были западники, дзен-буддисты, православные, русские неонацисты и сионисты. Среди них по-прежнему немало членов партии, но «истинных» марксистов практически не осталось[878]. Вдалеке от культурных центров приверженцы «настоящего» марксизма-ленинизма еще встречались, но русская провинция во все времена отставала от столиц по меньшей мере на десятилетие.

Героической формой исхода из советского коммунистического проекта было присоединение к движению инакомыслящих и правозащитников – в лексиконе властей, «к диссидентам». Было что-то упоительное в открытии конституционного самосознания, то есть, попросту говоря, правил поведения, подразумевающих, что советские законы и конституционные права – не фикция, а реальность. Сформулированная Александром Есениным-Вольпиным идея, казавшаяся абсурдной, стала спасительной. Правозащитники были воодушевлены тем, что в 1966 году ООН утвердила основанный на Всеобщей декларации прав человека Международный пакт о гражданских и политических правах. Советский Союз не возражал против декларации и даже подписал его в марте 1968 года, но в Уголовный кодекс были предусмотрительно введены поправки, в соответствии с которыми люди могли быть арестованы и осуждены за «антисоветскую клевету». Даже эти положения закона не помешали проявлению новых форм публичного несогласия. Во время Пражской весны группа диссидентов, в которую входили Алик Гинзбург, Рой Медведев Людмила Алексеева и Наталья Горбаневская, начали публиковать самиздатовский периодический журнал «Хроника текущих событий». В 1969–1970 годах группа московских инакомыслящих, многие из них бывшие члены партии, организовала «Комитет прав человека». Первое время правозащитное движение сознательно держалось вне идеологии и принимало в свои ряды людей самых разных взглядов – от марксистов-реформаторов до либералов, от «русских патриотов» до нерусских националистов. В числе интеллектуальных лидеров были Валерий Чалидзе, Андрей Сахаров, Игорь Шафаревич, Валентин Турчин, Андрей Твердохлебов и другие[879].

Трудно охватить и описать размах и разнообразие возникавших в 1970-е годы форм проявления публичного инакомыслия и публикаций самиздата. Но задуматься о месте и роли правозащитного движения в истории русской интеллигенции можно и нужно. Для большинства инакомыслящих участие в движении было самым тесным образом связано с нравственной и интеллектуальной потребностью чувствовать себя независимым от авторитарного государства. Некоторые историки склонны считать «диссидентов» единственными подлинными интеллигентами того времени, людьми, наиболее полно воплотившими моральные принципы и идеалы русской интеллигенции. Да и сами так называемые диссиденты, при всем их разнообразии, именно себя считали «подлинной» интеллигенцией, в отличие от ученых, врачей, преподавателей, людей творческих профессий, которые отказывались принимать участие в их движении. Большая часть инакомыслящих перестала искать своих духовных предшественников в советской интеллектуальной и культурной истории, включая ее первое постреволюционное десятилетие. Порвав с прежними убеждениями левого авангарда начала шестидесятых, они занялись поисками корней