Мемуары - Станислав Понятовский

Браницкий, казалось, торопился и, как только балет закончился, предложил даме руку. Томатис последовал за ними. Я как раз находился в вестибюле, когда камергер, усевшись в экипаж Томатиса вслед за Катаи, предложил директору следовать за ними в другом экипаже. Тот имел неосторожность ответить, что он ездит только в своём. Тогда Браницкий приказал кучеру трогать — но Томатис запретил ему это.

Вынужденный выйти из экипажа, камергер приказал сопровождавшему его гайдуку дать директору пощёчину. Сказано — сделано. Бедняга Томатис так ошалел, что ему не пришло в голову обнажить шпагу и пронзить негодяя-слугу. Проглотив пощёчину, он уселся в свой экипаж.

Я возвратился домой почти в таком же отчаянии, что и Томатис, ибо предвидел печальные последствия этой малопривлекательной истории.

Случившееся наделало много шума, и Томатис не осмеливался нигде показываться. Он обратился к королю, требуя удовлетворения за нанесённое ему оскорбление, но монарх затруднился исполнить его просьбу, ибо, по словам Браницкого, пощёчина была всего лишь ответом на брань в его адрес.

Способ отомстить, разумеется, нашёлся бы, сказал мне Томатис, если бы он не боялся таких значительных потерь: вложенные им в театр авансом сорок тысяч цехинов, конечно же, пропали бы, будь он вынужден покинуть королевство...

Бинетти была в восторге. При встрече она попыталась заверить меня, что сочувствует бедному Томатису, которого она называла своим другом — но радость балерины была слишком бурной, чтобы её удалось скрыть. Лживость Бинетти отвратила меня от неё, и я подозреваю, что она стала относиться ко мне примерно так же, как к директору театра. Что касается меня, то потеря сорока тысяч цехинов мне не грозила, и в душе моё решение было принято — я был не из тех, кто мог испугаться её любовника. К тому же я никогда его вблизи не видел и не встречался с ним даже у короля.

Следует отметить, что Браницкий был ненавидим всей нацией из-за своей безусловной, как считалось, преданности России. Один король сохранял по отношению к нему остатки дружбы, хотя известную роль там играли и политические мотивы.

Я был уверен в том, что моё поведение не могло дать повода для какой бы то ни было клеветы: никаких интрижек, никакой карточной игры... Я усердно трудился для короля в надежде сделаться его секретарём.

В день святого Казимира при дворе был большой приём, куда был приглашён и я. Когда вставали из-за стола, король сказал мне:

— Поедемте на спектакль.

В тот вечер должны были в первый раз давать польскую пьесу, написанную на языке этой страны; подобная попытка меня мало интересовала, я стал извиняться.

Король настаивал:

— Поедемте, всё же.

И я последовал за его величеством.

Почти весь вечер я провёл в ложе короля, а когда его величество после второго балета уехал, я отправился засвидетельствовать своё восхищение пьемонтской балерине Казаччи, очень понравившейся монарху. По пути я зашёл в ложу Бинетти — дверь была отворена.

Едва мы успели обменяться несколькими словами, как вошёл Браницкий — я говорил уже, что он слыл любовником Бинетти. Я сдержанно приветствовал графа и немедленно удалился; читатель увидит, что позже мне пришлось упрекать себя за эту сдержанность.

Казаччи, в восторге от комплиментов, с какими я к ней явился, мило упрекнула меня в недостаточном внимании — и действительно, то был мой первый визит к ней. Но нашу беседу прервал стремительно вошедший в ложу Браницкий; его сопровождал Бининский, полковник, второе лицо в его полку.

— Признайте, господин Казанова, что я некстати. Судя по всему, вы неравнодушны к этой даме?

— Разве она не очаровательна, господин граф?

— Настолько очаровательна, что я объявляю вам: я безумно в неё влюблён, и не потерплю соперников.

— Раз так, я ни на что не претендую.

Когда граф услышал мой ответ, его лицо выразило высокомерие, смешанное с наглостью.

— А вы — мудрец, господин Казанова. Итак, вы уступаете мне?

— И немедленно, господин граф. Только невежда мог бы пытаться соперничать с человеком, обладающим достоинствами вашего сиятельства.

Кажется, я сопроводил эту фразу улыбкой, не понравившейся Браницкому.

— Я считаю трусом всякого, кто покидает территорию при первой же угрозе, — немедля возразил он.

Не контролируя в первый момент свои движения, я поднёс руку к эфесу шпаги. Тут же одумавшись, однако, я довольствовался тем, что презрительно пожал плечами и вышел из ложи.

Не успел я сделать и четырёх шагов по коридору, как слова «венецианский трус», произнесённые полным голосом, вернули мне весь мой гнев.

— Граф Браницкий, — сказал я. — Я готов доказать вам в любое время и в любом месте, что венецианский трус не боится польского вельможи!

Начало ссоре было, таким образом, положено, и я твёрдо решил не отступать. Я ждал Браницкого на улице, рассчитывая вынудить его обнажить шпагу. Напрасные хлопоты — никто так и не появился.

Прождав полчаса, я, дрожа от холода, в первом попавшемся экипаже направился к воеводе Руси — король предполагал ужинать у него.

Раздумывая над только что случившимся, я поздравил себя с тем, что моя счастливая звезда избавила меня от появления графа. Мы, быть может, и дрались бы, чего я горячо желал, но ещё более вероятно, что Бининский, сопровождавший Браницкого, пронзил бы меня во время схватки своей саблей — развитие событий подтвердило моё предположение.

Следует сказать, что под внешней воспитанностью и лоском, поляки сохранили что-то диковатое, варварское. В их дружеских излияниях, равно, как в их неуёмной злобе, можно ощутить ещё сарматов и скифов. Не похоже, чтобы они понимали, что законы чести воспрещают подавлять противника числом, если к этому представляется случай.

Было совершенно очевидно, что граф настиг меня у Казаччи исключительно для того, чтобы поступить со мной так же, как с беднягой Томатисом. Пощёчина дана, правда, не была, но от этого я не ощущал себя меньше обесчещенным — и столкновение между нами было неизбежно.

Только добиться встречи было очень трудно.

Воевода Руси принял меня со своей обычной любезностью и сделал мне честь, предложив сыграть партию. Заметив, однако, что я всё время проигрываю, он спросил, где моя голова?

— За десять лье отсюда, — отвечал я.

— Когда садятся играть с человеком почтенным, неприлично думать о чём-либо, кроме своей игры, — отрезал воевода.

Затем бросил карты на стол и удалился.

В отчаянии от этого промаха, я собрался уходить, но тут доложили о приезде короля. Тревога оказалась ложной: через некоторое время выяснилось, что