Нюрнбергский эпилог - Аркадий Иосифович Полторак

— А вы здесь что делаете, мальчишки? Вон по домам! Но нет, фельдмаршал Кейтель погнал и этих немецких детей в огонь, на смерть.

Я не думаю, чтобы тюремный органист мог вызвать у Кейтеля жалость к загубленным и искалеченным им жизням десятков и сотен тысяч детей. Звуки и слова песенки «Спи, дитя, спи, усни», скорее всего, порождали у него не сожаление, а новые приступы животного страха. И он не выдерживает, просит органиста прекратить игру.

А в это время в соседней камере Йодль упорно всматривается в фотографию. Новый, на этот раз последний приступ лицемерия.

16 октября 1946 года по приговору Суда Человечества Вильгельм Кейтель и Альфред Йодль были повешены.

То был приговор не только Кейтелю и Йодлю. Это — исторический приговор германскому милитаризму.

Гросспираты

Заранее и хорошо продуманная линия

Когда-то Лев Толстой высказал мысль, что нет абсолютно злых и абсолютно добрых людей. Как реки в своем течении бывают чаще широкими, чем узкими, или чаще узкими, чем широкими, так и люди оказываются чаще злыми, чем добрыми, или чаще добрыми, чем злыми. И действительно, жизнь даже самого страшного преступника — не просто прямая и сплошная линия нанизанных одно на другое преступлений. Она подчас извилиста и на своих изгибах может иметь нечто такое, что чисто внешне представляется отступлением от обычного его поведения. Это почти неизбежно, так как всякая жизненная линия складывается не сама по себе, а под определенным воздействием многих сил и поступков других людей.

Я невольно задумывался над этим, наблюдая в ходе Нюрнбергского процесса за усилиями корпуса защиты. Как только не изощрялись господа адвокаты, если в лабиринте страшных преступлений им удавалось набрести на факт, который можно было истолковать в пользу подзащитных, представить в виде доказательства «добропорядочности» и «гуманности».

Нацистская элита сеяла зло годами и в масштабах целых континентов, но и ее представителям на своем мрачном пути случалось иногда обронить песчинку добра. Вот почему Геринг мог привести отдельные примеры, когда его личная точка зрения в каком-то вопросе не совпадала с точкой зрения Гитлера, хотя в основном и главном они сходились, а Розенберг в чем-то не соглашался с Гиммлером, и в бесконечной цепи его преступлений на оккупированных советских территориях промелькнул вдруг такой эпизод, когда он якобы спас от гестаповской расправы нескольких актеров Винницкого театра.

Бывшие руководители военно-морских сил «третьего рейха» гросс-адмиралы Редер и Дениц не представляли исключения из этого правила. По конкретным обстоятельствам широко разветвленного заговора и разделению ролей, свойственных каждому отдельному его участнику, они выглядели порой не так зловеще, как их соседи по скамье подсудимых. Здесь вступало в действие общее для всех групповых уголовных дел положение. В таких случаях на скамье подсудимых всегда есть подсудимые основные, второстепенные и, так сказать, центр-середина между ними. На жутком фоне содеянного теми, кто предстал перед Международным трибуналом в Нюрнберге, эти грани оказались трудноразличимы: тысячной доли совершенных преступлений, в которых изобличались подсудимые, было более чем достаточно, чтобы открыть дорогу на эшафот каждому из них. Ведь это был процесс главных нацистских военных преступников. Тем не менее грани существовали, и защита упорно стремилась их показать в наиболее выгодном для подзащитных свете.

…Март 1945 года. Крах нацистской Германии уже ясен не только союзным странам, он очевиден и для самого Гитлера. Но фюрер еще ведет азартную игру: отдает приказание своим министрам, видным чиновникам, фельдмаршалам и адмиралам покинуть Берлин и эвакуироваться в области предполагаемой оккупации войсками западных стран.

Господа министры быстро воспользовались этой возможностью. Некоторые из них улизнули еще до распоряжения Гитлера. А вот Редер не покинул Берлин. Позднее, будучи уже в плену, он дал такие письменные показания:

«В конце марта 1945 года стало ясно, что Берлин рано или поздно будет занят Красной Армией. Мне сообщили по телефону, что ставка фюрера и сам фюрер находятся в Берлине и здесь останутся. Я позвонил дежурному в ставке вице-адмиралу Фоссу и сообщил ему, что тоже намерен остаться в Берлине».

— Ну и что? — скажет читатель. — Еще один пример фанатической преданности Гитлеру, готовности умереть вместе с ним в берлинском мешке.

Не в этом дело. Редер пишет в своих показаниях, что он доложил в гитлеровскую ставку о твердом решении «остаться в Берлине и в случае его оккупации». Можно, конечно, усомниться в правдивости этого заявления. Ведь Гитлер в те страшные для него дни мог быстро расправиться со вчерашним своим фаворитом, не хуже, чем Муссолини с обожаемым зятем и министром иностранных дел Италии Чиано.

Но для нас здесь важно другое. Показывая так, Редер как бы говорил своим обвинителям: я со спокойной совестью отдавал себя в руки союзников, ибо не чувствовал за собой никакой вины. Пусть бегут те, на ком отметины нацистских преступлений, чьи имена ассоциируются с СС, СД, гестапо, концлагерями, газовыми камерами. Редер свободен от всего этого. А раз так — ему нечего бежать от тех, кто ищет не просто немцев, а немцев-преступников.

Редер, конечно, не исключал, что в пылу политических страстей и общественного гнева его тоже могут призвать к ответу, однако действия свои на службе германскому государству не считал преступными. Он не говорит о службе нацистскому государству. Он подчеркивает — германскому.

Редер согласен с тем, что нацисты и Гитлер — это исчадие ада, позор Германии. Но сам-то он человек военный и участие в войне — его профессиональная обязанность. Вот он и участвовал, как до него это делали многие поколения близких и родных ему немцев. Участвовал и в Первой, и во Второй мировых войнах. Только участие-то его (и это самое главное!) ничего общего не имело с преступлениями фашистов и не состоит ни в какой связи с их заговором против человечества.

Редер все время старался убедить суд в исключительности своего положения на нюрнбергской скамье подсудимых и, казалось, не сомневался, что судьи в конце концов поймут это. Не потому ли даже в качестве защитника для себя он предложил не профессионального адвоката, а старого товарища, бывшего имперского военного министра Гесслера…

Ну, а как повел себя перед Международным трибуналом другой гросс-адмирал?

…6 ноября 1945 года. Начальник следственной части советской делегации Георгий Николаевич Александров допрашивает Деница. Обвиняемому предъявляются некоторые директивы ОКВ о зверствах: требуется выяснить его осведомленность об этих документах, личное участие в их исполнении. Карл Дениц глубоко возмущен этим. Не раз он уже говорил, не раз еще скажет, что надо наконец перестать путать германский флот с СС,