Плачь, Маргарита - Елена Евгеньевна Съянова

и, отпустив такси, проводил на верхний этаж трехэтажного дома, оба торца которого почти упирались в соседние здания, а фасад глядел в каменный забор, от одного вида которого Гели испытала хорошо знакомую злость. Комнат в квартире было всего две, и Лео не преминул упомянуть о вдвое большем их количестве в его собственном жилище, снимаемом в центре, на что Фри заметила сквозь зубы: неудивительно, ведь мать все деньги отдает ему, обожаемому сыночку, чтобы он мог продолжить образование, — после чего Леопольд глупо обиделся, громко объявил, что она лжет, как всегда, и если бы не гостья, он нашел бы, как ей ответить.

Гели молчала. Год назад она заставила бы вмиг заткнуться обоих, но теперь и рта не раскрыла, понимая, что лишь подольет масла в семейный огонь. Привитая Эльзой сдержанность облегчала жизнь — это давно уже перестало быть открытием. Но ей сделалось стыдно.

К обеду прибыли родственники — Петер Вольф, брат мужа тети Паулы, родной сестры Адольфа, с супругой и двумя дочками на выданье, а также невеста Леопольда Марта; всем им не терпелось поглядеть на Ангелику, о которой в родне ходили всевозможные домыслы, как о заморской птичке, некогда делившей с ними их унылую клетку. И Ангелика произвела впечатление, хотя сестры Вольф нашли ее ломакой, а Марта Заукель, дочь владельца трех галантерейных магазинов, — «невозможно зазнавшейся».

К Маргарите отнеслись доброжелательней. Фрау Вольф отчего-то решила, что Грета выходит замуж за кёльнского банкира, и принялась задавать жизненно важные вопросы. Почтенную даму чрезвычайно интересовало, как современные девицы, хорошо воспитанные и образованные (к коим она относила и своих дочерей), ловят выгодных женихов. Услыхав имя Лея, фрау Вольф была заинтригована еще больше, поскольку жених оказался не только богат (она продолжала считать его банкиром), но и знаменит своей политической активностью на Рейне, встречавшей сочувствие в австрийском рейхстаге.

Когда начался этот тягучий допрос, в котором приняли участие все невесты, как действительные, так и потенциальные, Ангелике едва не изменила ее благоприобретенная сдержанность. «Дуры! — хотелось ей сказать родственницам и долговязой Марте. — Зачем вам, курицам, знать, как делается пике или мертвая петля? Не пригодится!»

— Когда приедет Роберт? — спросила она Маргариту вечером, перед тем как лечь спать, и тут же подумала: «Для чего я спрашиваю? Он, конечно, вызволит отсюда Грету, но не меня». И сердце ее сжала такая тоска по Вальтеру, такой ужас от мысли, что он, может быть, уже не так сильно любит ее и она перестала быть главным в его жизни, что она впилась зубами в подушку, сдерживая стон, а затем долго беззвучно плакала, время от времени забываясь и свешивая руку в поисках мокрого носа преданной Берты.

Вена с Эльзой была деловой и прекрасной; Вена с родными — дыра дырой. Когда на другой день они торжественно отправились в оперу вместе с Лео, его невестой и двумя девицами Вольф, без конца пристающими к Маргарите с расспросами о банкирах, положение спас только адвокат Гитлера Ганс Франк, находившийся в Вене по делам. Франк был остроумным человеком с ловко подвешенным языком, и хотя его мысли занимал сейчас предстоящий конгресс в Зальцбурге, с ним Гели снова ощутила себя в дядином мире, из которого так стремилась вырваться. Теперь он выглядел намного заманчивей.

На другой день отправились на семейный обед к Вольфам, тянувшийся до сумерек. И снова — цепкие взгляды, бесцеремонные расспросы, прикрытые назиданием, как фиговым листом. Третий день — обед у Заукелей. Лео повез сестер и фрейлейн Гесс к будущим родственникам, чтобы похвастаться там. Заукели хотя и благожелательно относились к жениху дочери (дочерей было пять), но все же считали Гитлеров, Раубалей и Вольфов ниже себя. Исключение, конечно, составлял Адольф, который хотя и шокировал родню своей скандальной известностью, тем не менее вращался в таких сферах, куда добропорядочным буржуа доступ, несмотря на все их чванство, был определенно закрыт.

Ангелика каждый день собиралась с духом, чтобы наведаться в консерваторию к Манфреду Вейнеру, с которым так успешно занималась вокалом в свой первый приезд, но все не хватало духу. К тому же она не знала, как сложатся ближайшие дни и какие у кого планы. Четвертый день прошел еще бестолковее. Мать подступила с надоевшими расспросами; Фри вертелась тут же и отпускала реплики — все это вылилось в грубую ссору с топаньем и визгом. К счастью, Маргарита этого не слышала — она уходила звонить на телеграф. Весь пятый день лил дождь; ссоры продолжались уже на глазах у Маргариты. На шестой день дождь лил по-прежнему; все сидели по углам и друг с другом не разговаривали. Седьмой день начался совершенно как сюрреалистический абсурд и продолжался так до обеда, но в пятом часу, как луч солнца, появился коллега Ганфштенгля по пресс-агентству Отто Дитрих и сообщил Маргарите, что завтра утром Роберт заедет за ней, поскольку за день им предстоит закончить все дела в Вене и отправиться в Зальцбург.

— С ним что-то случилось? — испугалась Маргарита.

Дитриху не давали поручения что-либо скрывать, но он знал, что Лею едва ли желательна встреча с фрейлейн Гесс сегодня, так как, во-первых, чрезмерные нагрузки в тренировочном лагере СС вызвали у бедняги приступ жесточайшего радикулита, а во-вторых, на конгресс вместе со Штрайхером, Дитрихом, Леем и остальными приехала начинающая развивать активность в Германии роскошная, по-американски напористая Юнити Митфорд, бурный роман которой с Леем ни для кого не был секретом уже третий год. На этот раз Митфорд встретилась с Робертом в Мюнхене, и до Вены они ехали в одном купе.

— О, ничего страшного, клянусь, фрейлейн! — отвечал Дитрих. — В Вене на нас обрушился поток дел, которые…

— Он здоров?

— Да, вполне! Небольшой приступ радикулита… Сегодня с ним возятся врачи, и завтра он будет на ногах.

Дитрих откланялся.

— Неужели не поедешь к нему? — шепнула слышавшая все Ангелика.

Маргариту удивило и обидело то, что Роберт не позвал ее, особенно теперь, когда, как ей казалось, они были уже достаточно близки, но она, конечно, нашла ему тысячу оправданий. К тому же ее сильно смущали его коллеги. Таких циничных людей, как в окружении своего старшего брата, она нигде не встречала, и ей всегда было не по себе, когда приходилось делать нечто выходящее за рамки обыденного.

Здесь, в Германии, ее не оставляло ощущение, что за ней постоянно наблюдает множество глаз, и даже когда она оставалась одна, кто-то все равно подглядывал за ее мыслями. Но с этим приходилось мириться, приходилось учиться жить и играть по их правилам: на тебя смотрят — не опускай глаз, тебя судят — стань адвокатом себе и прокурором для окружающих, а отнюдь не наоборот, как она до сих пор полагала правильным для себя.