Глумовы - Федор Михайлович Решетников

– Где у тебя тулуп-то? – спросил его дворник.

– Пропил, и сюртук пропью… Все пропью! – говорил Илья Игнатьевич, хохоча и махая руками.

У Переплетчиковской прислуги были гости, но он не обратил на них никакого внимания и, кое-как взобравшись на полати, уснул под пляску и песни гостей. Оставался еще один день гулять Илье Игнатьевичу, но ему было не до гулянья. Когда он проснулся, ему стыдно стало перед прислугой и перед самим собой. Мысль, как он покажется перед светлыя очи приказчика, ужасала его, и он думал, что хорошо, если он отделается одной поркой, а если он прогонит его? куда тогда пристроится Илья Игнатьевич?… Нос болит: на нем не то шишка, не то засохло что-то; сюртук и брюки замараны, разорваны; полушубка нет. «Ведь и нос не заживет до завтра?» думал он.

– И не стыдно тебе так напиваться, мальчишка ты эдакой! – грызла его Прасковья, у которой, впрочем, был над левым глазом большой синяк, неизбежный после вечеров.

– Погоди ты, страмец, скажу я приказчику… Он те! Куда ты тулупишко дел? – ворчал дворник.

– Он его продал, должно быть. Ну, как не драть их, шельмецов, – поддакивал садовник.

Илье Игнатьевичу тошно было слышать все эти слова.

И начал Илья приводить себя и свой нос в порядок; но до порядка еще было далеко. Пелагея Вавиловна починила ему одежонку, и он весь день сидел с ней, играя в карты, причем вместо того, чтобы бить Илью Игнатьевича по носу, Пелагея Вавиловна щелкала его по лбу пальцами, от чего к вечеру у него на лбу вскочил порядочный волдырь.

Вечером они пили чай вместе. Пелагея Вавиловна достала из кладовой для Ильи Игнатьевича бутылку рому, а для себя бутылку хересу, сказав при этом: «Гуляем! Хоть без него-то погулять».

Толковали они о пустяках, потом опьянели, развеселились. Илья Игнатьевич стал ее щипать за бока, она колотила его кулаком по плечу. Эта игра так поправилась им, что они стали играть в ладошки, т. е. щелкать руками друг друга. Потом Илья Игнатьевич обнял Пелагею. Она не препятствовала и только сказала дрожащим голосом:

– Ты что – второй приказчик, что ли?

– Ну его! А вот, Пелагея, какой платок я купил – прелесть.

Стал он искать платок и нигде не нашел платка. Это горе проняло его до слез, вся веселость пропала, но Пелагея скоро развеселила его, и оба они невольно дошли до того, что стали целоваться, а потом вместе легли спать.

Напрасно ждали на другой день приказчика. Он не приезжал целую неделю, и во все это время прислуга сидела дома, не смея никуда отлучиться. Зато когда он приехал, то был ужасно сердит, но ничего не заметил Илье Игнатьевичу насчет его подбитого носа.

– Он о чем-то думает. Как ни погляжу, сидит с пером и думает, лежит и думает, – говорила Илье Игнатьевичу Пелагея Вавиловна.

– Поди, под суд попал, – заметил Глумов.

– А хорошо бы, если б он нас прогнал. Мы бы повенчались и в город поехали. Я бы белье стала стирать, а ты бы в лакеи пошел.

– Гляди, он женится на тебе, – смеясь, говорил Глумов.

Через неделю по приезде приказчик взял с собой Илью Игнатьевича и спросил его:

– А тулуп где?

– Меня рабочие избили на пруду: говорят, лакей приказчика; стали бить, я вырвался и тулуп оставил.

– Ну, так и ходи в сюртучишке!

А вечером того же дня приказчик спросил Илью Игнатьевича:

– Что же, где мальчишка?

– Кузнец Савватеев не пускает его; говорит, пусть уплатят мне двадцать пять рублей за обучение.

– Хорошо!

Через час послана была с Ильей Игнатьевичем к исправнику записка такого содержания:

«Покорнейше прошу ваше высокоблагородие наказать непременного работника таракановского завода Ивана Савватеева за ослушание и неявку на работы двадцатью пятью розгами и выслать его на Петровский рудник».

На другой день Колька Глумов был уже на кухне приказчика.

Переплетчикову вздумалось иметь казачка, для того чтобы удивить управляющего, и он действительно удивил его.

Около Крещенья у Переплетчикова был бал, на который были приглашены все сановитые особы завода, в том числе и управляющий с семейством. После танцев стали ужинать. Прислуживали только Пелагея, Илья и Николай Глумов, который был одет в красную рубаху, подпоясанную ремешком с медной застежкой, и в плисовые штаны, засунутые за сапоги. Гости обращались с приказчиком фамильярно и только к одному управляющему относились с подобострастием и уважением.

– Послушай, Переплетчиков, неужели у тебя только прислуги? – спросил управляющий.

– Моя прислуга расторопная.

– А это что, любовница твоя?

– Так по малости… А вы поглядите на этого мальчика – это казачок.

– Казачок! Ах ты, плут! Я только что хотел казачка завести… Что же он у тебя делает?

– Все делает. Колька, пляши!

Колька стал плясать и пыхтеть; пот с него так и лил. Гости хохотали.

– Молодец! – сказал управляющий.

– Пой! про волю – пой… Как ее: «Уж ты, горе мое»…

Колька пропел. Управляющий остался недоволен.

– Откуда ты эту песню выучил?

– Робята поют.

– Кувыркайся, шельма ты адская! – сказал приказчик, и казачок стал кувыркаться. Это кувырканье опять рассмешило гостей, только нелегко доставалось Кольке. Колька был еще мал, он никогда не был в хороших домах, не видал такого собрания: на него стоило только крикнуть, и он готов был голову сломать, чтобы угодить начальству.

Весь ужин Колька проплясал, прокривлялся и пропел.

– Молодец мальчишка! подойди! возьми косточку, – сказал управляющий.

Колька взял косточку и не знал, что делать с ней. Будь на ней мясо – он бы не задумался.

– Грызи!

– Я не собака… – сказал Колька и куксил глаза.

– Тебе приказывают! – крикнул приказчик.

Колька стал грызть, но зубы не брали. Гости хохочут.

– Шельма этот Переплетчиков… Я тобой недоволен, – проговорил управляющий приказчику.

– Отчего?

– Оттого, что я не имею казачка, и никто, кроме меня, не смеет иметь казачка, – горячо сказал управляющий.

– А почему так?

– Потому что я здесь глава.

Однако эта вспышка заглушилась скоро тостами за управляющего, и он стал просить Переплетчикова подарить ему казачка.

– Не мой, он – господский.

– Я могу сделать, что он будет мой.

– А я не продам, да и воля скоро будет.

– Когда еще будет! Послушай, я могу всю твою прислугу отобрать от тебя.

– Покуда я приказчик, никто у меня прислуги не отымет, а с этой должности вы меня не имеете права сместить.

– Имею.

– А должок-то двадцать-то тысяч?

– Возьми вексель.

– Нет-с! что написано пером, того не вырубишь топором.

– Подлец! вот судьба навалила мне черта на шею!..

Так Колька и остался