Белый омут - Фёдор Григорьевич Углов

— Что-то супруг ваш с нами, видимо, заскучал, — неожиданно сказал Анне Жохов, выразительно кивая в сторону Пепелкова.

В суматохе с портретом про Пепелкова и впрямь как будто забыли. Он доканчивал уже четвертую сигарету и, зевая, рассматривал то аквариум, то елку, то картинки на стенах, то смотрел просто так — в направлении глаза, мысленно прикидывая, когда же наконец можно будет садиться за стол.

Услышав последние слова Александра Николаевича, Пепелков смутился, что-то пробормотал, голос его сорвался, и, решившись откашляться, он неловко задел рукой пепельницу, и она, покачнувшись, с сухим треском упала на пол.

Получилось веселье.

Анна сбегала за совочком, Александр Николаевич начал ей помогать. На минуту показалась Марья Кузьминична — узнать, что за шум. Руки ее были в муке.

— Извините, что я на кухне, — сказала она. — Пироги с капустой заканчиваю…

Анна и Клавдия, не сговариваясь, пошли к ней на кухню, и мужчины остались одни. Николай ушел включать телевизор.

— Предлагаю за старый год по рюмашке в мужской компании, — подмигнул своим гостям Андрей Ильич, подошел к стенке и откинул на себя дверцу бара. Тут же явилась бутылочка коньячку, три хрустальные стопочки и лимончик. Выпили, крякнули, наполнили по второй.

— Вам, Веня, желаю в новом году всяческих благ, настроения, успехов, — молвил Андрей Ильич, посасывая лимонную дольку.

Пепелков поблагодарил.

— А тебе, Александр Николаевич, — продолжал радушный хозяин, — чтоб Алена твоя наконец поправилась… Ничего, ничего, не хмурься, — добавил он, уловив чутким оком секундную тень, набежавшую на лицо Жохова. — В Новый год любую тему можно затронуть… Пусть поправляется… Хватит тебе бобылем жить…

— Прошу тебя, не надо об этом, — негромко сказал Жохов, будто с досадой, и залпом выпил коньяк.

— Ладно, все понял, — согласился Андрей Ильич. Он заткнул бутылку полиэтиленовой пробочкой и сунул обратно в бар. Анна и Клавдия начали в это время накрывать на стол. Пепелков захватил с кушетки томик Лермонтова и прошел в кабинет Андрея Ильича.

Собственно, это был не только кабинет. Кроме рабочего стола с креслом и стеллажей здесь стояли две деревянные кровати, платяной шкаф и трельяж. Пепелков любил сюда заглядывать, бывая в семье Андрея Ильича. Почему?.. Да все из-за книг. Они занимали всю переднюю стенку. Веня приходил, останавливался на пороге и просто смотрел… И что характерно — каждый раз повторялось одно и то же: постепенно его охватывало чувство собственной ничтожности. Мелкости, как сказала бы Марья Кузьминична. И ему становилось грустно.

Вот и сейчас, стоя посередине этой огромной комнаты, Пепелков вдруг подумал, что — странно — как он мог в свое время, еще в доме отца, где тоже водились книги, относиться с небрежностью к таким же вот светлым минутам, когда можно было постигнуть тайны шелестящих живых страниц… Несколько тысяч томов глядели на него укоризненно, косо, как на блудного сына, потерявшего силы в пустыне времени.

Пепелков погасил настольную лампу, включил люстру, и вся комната тотчас же заиграла желтым светом пророческих букв, номеров, серебром вензелей, императорских знаков. Кто-то, видимо Николай, поставил за стеной пластинку на проигрыватель — зазвучала печальная музыка. Клавесин говорил о любви, о разлуке, о страданиях естества.

Пепелков опустился в кресло возле стола и закрыл глаза.

Зазвучала музыка, а с улицы доносился шум моторов. Люди спешили под крышу, домой, к своим семьям, к тому торжественному моменту, который все приближала и приближала минутная стрелка. Пепелков готов был сидеть до утра в этом уютном кресле, отдаваясь живому течению внезапно обнажившихся чувств.

12

Вечер в этом добром, гостеприимном доме шел своим чередом. Пепелкова позвали, когда пришла пора садиться за стол. Из комнаты Марьи Кузьминичны перетащили в гостиную телевизор, прослушали обращение правительства к народу. Покивали головами, вместе со всей страной подивились масштабности свершений и грандиозности упомянутых цифр.

На столе стояли шампанское и коньяк. Остальное было заботой Марьи Кузьминичны. Пепелков скептически осмотрел прекрасно сервированный стол, и ему тут же пришли на память строчки, которые любил повторять один из его приятелей:

Я Новый год недавно праздновал,

мы стол накрыли, как в лесу, —

лишь килечка посола пряного

да эта, как там?.. — путассу…

Но это — в лесу, а стало быть, и нечего вспоминать… А здесь зато было все: маринованные огурцы, редиска под майонезом, шашлыки с красным соусом, гордость Марьи Кузьминичны — прекрасный «наполеон», ожидающий своей очереди на отдельной подставке, теплые пироги с капустой и какой-то особенный фруктовый салат, острый и душистый, приготовленный Клавдией как приправа к холодной телятине. Телятину, однако, никто не распробовал, и салат пошел так, первым блюдом, под веселые тосты Жохова, под обычные новогодние пожелания новых радостей и всеобщего счастья. В телевизоре звук убавили, чтобы никому не мешал.

После четвертой стопки Жохов был явно в ударе. Он держал речь, как он выразился, «в защиту всего спиртного».

— Вот смотрите, — говорил он, держа свой бокал на весу, — в этой чаше, в этом божьем бокале — слезы Индии, Сирии, Древней Греции, Рима. Миллионы людей тратили себя на ниве Бахуса. Миллионы людей!.. Вижу азбуку мира, порожденную богом не в пещерах отшельников, не под сводами академий, а за круглым столом, в белой зале, на мраморе, где Семела, как смертная, раздавая вино, уже знала заранее, что для всех поколений имя сына, рожденного ею только наполовину, станет вечною связью, сладкой цепью, ловушкой, попадая в которую люди разных столетий заключают между собою некий странный союз… В одиночестве Ариадны, брошенной Тесеем среди любви, в дикой пляске тирренских морских разбойников, в смуглом шествии бассарид — всюду чувствую кровавое братство обманутых, проклятых, обреченных на вечный праздник — на искусственный праздник плоти, музыки и вина… Аква витэ — не водка, как пишут теперь в наших ученых словарях, а Вода жизни, а еще лучше, как говорит наш русский мужик, — живая вода, и крепче нее людей связывает, пожалуй, только одно — История… Тэрциум нон датур[3], — заключил он, торжественно поднимая левую руку.

— Дикси эт анимам левави![4] — подхватила Клавдия со смехом.

Все сделали по глотку.

Так никто и не понял — шуточный этот тост или в бесстрастной импровизации Жохова в самом деле есть какая-то доля истины. Один лишь Андрей Ильич, ко всеобщему удивлению, принял сказанное всерьез и, отставив фужер, заговорил в своей всегдашней немного театральной манере так, что у Пепелкова по коже прошелся легкий мороз.

— Вечные связи… Разрешите и мне немного пофантазировать на тему о вечных связях, — начал Андрей Ильич внушительно, — потому что от нее — от этой темы то