Мемуары - Станислав Понятовский

В два часа с половиной я расположился у окна, чтобы видеть, когда подъедет камергер. Ждать пришлось недолго: ещё до трёх часов, его коляска остановилась у моих дверей. Запряжка состояла из шестёрки лошадей, ни больше, ни меньше, и ещё двух вели в поводу; за коляской следовали два гайдука.

Браницкого сопровождал адъютант и генерал в полной форме — то был его свидетель.

Я сел в коляску рядом с Браницким. Он обратил моё внимание на то, что мне может понадобиться чья-нибудь помощь. Я ответил, что у меня в услужении двое бедняг, которые выглядели бы жалобно на фоне его эскорта, и что, кроме того, я предпочитаю полностью на него положиться, ибо уверен, что ежели мне что-либо потребуется, недостатка в этом не будет.

Вместо ответа, он энергично пожал мне руку.

Место нашей встречи было, очевидно, определено заранее, ибо когда экипаж трогался, Браницкий ни слова не сказал своим людям. Я воздержался от расспросов на эту тему, но поскольку молчание затянулось, я счёл своим долгом его нарушить.

— Рассчитываете ли вы, сударь, провести нынешнее лето в Варшаве?

— Ещё вчера я именно так и предполагал сделать, но нынче — кто знает... Быть может, вы помешаете мне в этом.

— Я надеюсь, наше дело не затронет ваших намерений...

— Желаю того же и вам... Вы были военным, господин Казанова?

— Да, сударь... Осмелюсь спросить, почему вас это интересует?

— Просто так, чтобы продолжить беседу.

Прошло добрые четверть часа, прежде чем коляска остановилась у ворот парка. Мы поспешно вышли и направились в одну из грабовых аллей, в конце которой стояли скамья и стол из камня. Один из гайдуков положил на него пистолеты, фута по два длиной каждый, затем достал пороховницу и пули, зарядил пистолеты и вновь положил их, крест-накрест, на стол.

Как только Браницкий предложил мне выбрать один из пистолетов, генерал вскричал:

— Как, чёрт возьми, вы собираетесь драться?!

— Непременно, — ответил Браницкий.

— Здесь это невозможно! Вы же не покинули территорию магистрата!

— Ну, и что же с того?

— Это многое меняет — и я не буду вашим свидетелем!.. Вы обманули меня, граф, я возвращаюсь в замок!

— Я не задерживаю вас, генерал, но требую полной тайны. Я обязан дать сатисфакцию господину де Сейнгальт.

Тут генерал, повернувшись ко мне, повторил своё:

— Вы не можете здесь драться!

— Раз уж меня сюда привезли, я стану драться здесь, — ответил я. — Я защищаюсь повсюду, даже в церкви.

— Вы с ума сошли!.. Предстаньте с вашей ссорой перед королём — пусть его величество вас рассудит... Но — драться?!.. Это невозможно!

— Я не желал бы ничего лучше, чем пригласить посредником его величество, если его сиятельству будет угодно предварительно раскаяться в том, что он оскорбил меня вчера.

Услышав эти слова, Браницкий бросил на меня негодующий взгляд и вскричал, жестикулируя, что он приехал сюда драться, а не договариваться. Тогда я повернулся к генералу и взял его в свидетели того, что мною было сделано всё, допустимое моей честью, чтобы предотвратить дуэль.

Этот почтенный человек немедленно удалился, со слезами на глазах, сжимая голову руками, словно в отчаянии.

Браницкий вторично сказал мне:

— Выбирайте!..

Я сбросил шубу и схватил один из пистолетов. Браницкий взял другой со словами:

— У вас отличное оружие.

— Я испытаю его на вашем черепе, — ответил я холодно.

Мне показалось, что граф побледнел. Бросив шпагу одному из присутствующих, он яростным жестом обнажил грудь.

Я был вынужден поступить так же, и я сделал это, хоть и не без колебаний — ведь дело были зимой... Как и он, я отступил на пять шагов — ширина аллеи не позволяла нам разойтись более, чем на десять или двенадцать шагов.

Заметив, что граф занял позицию и стоит, направив пистолет в землю, я резко повернулся и пригласил его стрелять первым. Он потерял несколько секунд, прицеливаясь, а я, право же, не считал себя обязанным дожидаться, пока он возьмёт меня на мушку, и выстрелил наудачу, одновременно с ним: все, кто там находились, так и заявили впоследствии, что слышали один выстрел.

Браницкий зашатался, потом упал. Я кинулся к нему, чтобы его поднять, но с удивлением увидел, что его люди бегут ко мне с саблями наголо.

К счастью, их господин крикнул им:

— Назад, канальи!.. Уважайте господина де Сейнгальт!..

Все замерли, и я получил возможность поднять правой рукой моего противника — моя левая была ранена.

Браницкого отнесли в трактир, расположенный в ста метрах от парка — идти сам он не мог. Его взгляд каждую минуту останавливался на мне — казалось, он никак не мог понять, откуда берётся кровь на моих белых штанах.

В трактире графа уложили на матрас и осмотрели рану — сам он считал, что она смертельна. Пуля вошла справа, на уровне седьмого ребра, и вышла слева, на уровне последнего, ложного ребра — таким образом, тело было прошито насквозь и обе ранки располагались дюймах в десяти друг от друга. Всё это отнюдь не выглядело обнадёживающе — можно было предположить, что задеты кишки.

Браницкий сказал мне:

— Вы убили меня — спасайте теперь свою голову. Вы находитесь на территории магистрата, а я — один из высших сановников короны... Вот моя лента Белого Орла — как охранная грамота, и мой кошелёк, если он вам необходим.

Я с жаром поблагодарил графа, вернул ему кошелёк и заверил в тон, что если я заслужил смерть — то готов принять её. Я не скрыл от него также, как огорчил меня результат нашей схватки.

Затем, обняв его, я поспешил выйти из трактира, перед которым никого больше не оставалось — все помчались на розыски, кто — хирургов, кто — священников, кто — родных и друзей. Одинокий, раненый, безоружный стоял я на незнакомой мне заснеженной дороге.

К счастью показался ехавший на санях крестьянин. Я крикнул ему — Варшава! — и показал дукат. Он понял меня, усадил в свой утлый экипаж, и мы помчались галопом.

Несколько минут спустя я увидел на дороге одного из близких друзей умиравшего графа — то был Бининский, с саблей наголо нёсся он к трактиру. Заметь Бининский меня, я был бы мёртв, как выяснится из дальнейшего; моя счастливая звезда пожелала, чтобы он не обратил на сани внимания.

Добравшись до Варшавы, я кинулся в дом князя