Серийный убийца: портрет в интерьере - Александр Михайлович Люксембург

Давайте говорить не будем…

Парадоксальным образом Муханкин-поэт выступает здесь критиком советской эпохи. Именно она, согласно избранной им логике рассуждений, всецело ответственна за то, что ценность человеческой жизни измеряется ничтожно малыми величинами. Так неужели следствие и суд не примут во внимание, что «во всей измученной России царит в сердцах злоба и мрак», что так или иначе, «пока не вымрет поколенье красноидейных дикарей», терпимость и добро не смогут убедительно заявить о себе? Он призывает своих судей умерить пыл и не поддаваться жажде месте, ибо следует помнить: а судьи кто?

Дальше — больше. Выдвигается тезис о том, что все самое худшее, что проявилось в личности поэта, было воспринято им у социума. Сперва общество издевалось над ним, подавляя в нем какие бы то ни было ростки добра, но оно не сумело «добить» его, и меч зла бумерангом вернулся к тем, кто впервые пустил его в ход.

Вы на убийц не жалуйтесь.

Они же среди вас живут.

Вы, их убивая, не каятесь.

От вас убийства ждут.

Извечна болезнь общества,

В котором жил и я.

Вы в детстве меня не добили, —

Так убейте теперь меня,

За то, что я тоже убийца,

За то, что учился у вас

К кровавому цвету стремиться.

Результат — я убил, жаль не вас.

Убийством больное общество!

Толпы свое возьмут.

Убийства продолжаются.

От вас все убийства идут.

Сперва Муханкин-поэт только обличает больное, затопленное волнами зла общество, но потом он переходит к откровенному поношению ненавидимого им мира «людей-крыс», «шакалья», «гадья». Несколько забывшись, он приоткрывает нам всю глубину отвращения к людям, которых ни во что не ставит, которые, с точки зрения эгоцентриста-садиста, годны лишь для роли объектов жестоких экспериментов. Свои убийства он представляет чуть ли не как акты справедливого протеста против всевластия «гадья».

Я ТОЖЕ РОДОМ ИЗ НАРОДА

Да, люди, вы — общество, народ,

И вы — толпа маразма и насилья,

Вы — беспредела развращенный сброд,

Вампиры жертв кровавого бессилья.

Дешевая, продажная толпа,

Бездушная, коварная порода,

Я ненавидел вас всегда,

Хоть я тоже родом из народа.

Таким, как вы, я не был никогда,

От вас не смог я спрятаться и скрыться,

Вы ж начали казнить меня тогда,

Когда я не успел еще родиться.

А я родился, вырос, взрослым стал,

А вы всю жизнь мне жизни не давали.

В своих убийствах я против вас восстал

За то, что душу мою с сердцем разорвали.

Теперь достойные плоды своих трудов

В гробы вы аккуратно уложили,

И до сих пор не нажили мозгов, —

Ну что ж, живите, твари, как и жили.

Нет, вы, гадье, не сможете понять,

Больной души серийного убийцы,

Скорей всего вы сможете отнять

Жизнь у меня и этим насладиться.

И будут убивать вас, как всегда,

Все те же среди вас живущие.

И никогда не скажите вы: «Да!

Не стоит убивать раскаявшихся души».

Но среди вас не все гадье и мрази.

Есть люди драгоценные, святые.

Они, как жемчуг, среди вашей грязи,

Чистейшие, мудрейшие, святые.

В этом стихотворении, помимо всего прочего, обращают на себя внимание два момента. Во-первых, утверждение, что «гадье» не в состоянии «понять больной души серийного убийцы». Следовательно, Муханкин четко отдает себе отчет в том, кто он такой, какова его сущность. Во-вторых, в финале стихотворения автор вводит упоминание о чистейших, мудрейших, простых, о тех драгоценных святых людях, которые противопоставлены «гадью» и прочей мрази. Совершенно очевидно, что исключение он делает для «отца родного», чьи симпатии хочет любыми средствами завоевать.

В некоторых стихотворениях Муханкин стремится комбинировать настроение экзистенциальной тоски, страха и отвращения к окружающему миру, осуждение его бездушия и жестокости, раскаяния и ожидания смерти с попыткой создать у читателя иллюзию, будто он сам искренне выстрадал решение прийти с повинной и поведать миру о тех муках, от которых корчится душа убийцы.

ОДНАЖДЫ Я МОЛЧАНИЕ НАРУШУ

Убийцей человек не рождается,

Человек рождается хорошим,

Но с грешным всякое случается:

Убил — и остается ужас в прошлом.

Но этот ужас не вычеркивает память,

Она не даст ужасное забыть,

И будет человек страдать и плакать,

И будет мучиться и в страхе жить.

Кошмары человеку снятся в снах,

Везде и всюду нет ему покоя,

И каждый шорох, будто удар в пах,

Живет, забившись в угол, волком воя.

Да, это я убийца, и мне не в радость жизнь,

И что ни день — невроз и раздраженье,

Прохожих взгляд, как горькая полынь,

В душе — борьба, на сердце — отраженье.

К кому прийти, кому все рассказать

О всем ужасном, что уже случилось,

Кто смог бы понять и другим сказать:

«И мы виновны в том, что получилось».

Нет, не боюсь, что могут вышку дать,

Однажды я молчание нарушу.

Страшней всего, что могут не понять

И наплевать в израненную душу.

Как тяжело сейчас понять себя,

Когда весна вокруг вся расцветает,

А на душе так мерзко у меня,

Душа больная смерти ожидает.

Не торопите, я сам молчание нарушу,

Я сам с повинной к вам прийду.

Я вас прошу, не лезьте только в душу,

От вас не милосердья — смерти жду.

В иных своих стихотворениях Муханкин делает упор на невозможность для бывшего зэка, попавшего на волю, вписаться в привычную человеческую жизнь, мирно устроиться в какой-нибудь ячейке общества, найти себе достойное применение. Он развивает в поэтической форме тот же тезис, который так подробно разрабатывался в его «Мемуарах» (см. главы 6, 8).

НЕТ ЖЕЛАНИЯ В ТЮРЬМУ СЕСТЬ

На что жить, если денег нет?

Что делать, если работы нет?

Где жить, если нет жилья?

Как жить, не знаю я.

Денег нет — я виноват.

Работы нет — я виноват.

Жилья нет — я виноват.

Ничего нет — все равно виноват.