«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

другой – «×». Такая разница отражений заставляет подозревать искажение не только в качестве зеркал, но и в самом отражающемся, в данном случае – паузах. Таково действие поэтического сознания Аронзона – выявить тавтологию, лежащую в глубине существования, и представить видимое и привычное амбивалентным. (Поэт-экспериментатор Дм. Авалиани, в молодости знакомый с Аронзоном, в какой-то степени развил этот принцип увидения двойственности из одной точки, превратив его в редкую визуально-поэтическую форму «листовертни»: прочитанное слово или выражение при повороте листа на 180° читается совсем иначе и может составлять с первым смысловое единство.

Так автор, сосредоточенный на комбинаторике, обнаруживает способность слова содержать в себе нечто иное.)

Если композицию Аронзона «Паузы» можно признать лирической, то говорящий паузами (или «сгребающий паузы», как участник странного диалога в рассмотренном в 4-й главе стихотворении «Гобелен») автоперсонаж обращается с неизвестным в знакомом; он движется к «другому» конкретному лицу, которое, утрачивая конкретность (в других обличиях, именах, ролях), предстает неожиданным, всегда новым и потому многоликим во времени. Сказанное О. Мандельштамом о поэтическом диалоге и его участниках не только приложимо к поэзии Аронзона, но и воплощено им:

…вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой (1913) [Мандельштам 1990: 150].

Иллюстрация 9. Частный архив Ф. и М. Якубсонов. Публикуется с согласия наследника

Вглядываясь в эту «бессловесную» композицию «Паузы», нельзя не обратить внимания и на случайность чередования значков и интервалов, ведь та или иная граница между ними есть – она здесь представлена исключительно визуально, что придает ей рельефности. На языке поэзии Аронзона эта граница зовется «кожей». «Кожа» не только разделяет, но и говорит о соприкосновении, даже соседстве – чего бы то ни было. И поэт находит возможность говорить о тонкой разделенности двух миров, не принадлежа ни одному из них (о «промежутке (простенке?) между душой и плотью» говорится в прозе «В кресле». Т. 2. С. 85)[441]. Даже говоря о себе «окруженном», «объятом иным», о том, что вокруг него что-то (или кто-то) расположено, автоперсонаж Аронзона смотрит на себя со стороны. Такая ситуация предполагает двойничество. Оно у поэта предстает то в позитивном, то в негативном ключе. Это зависит от степени погружения в другого или в себя соответственно: в первом случае двойник появляется между стоящими vis-à-vis или где-то за ними (такую ситуацию можно угадывать в стихотворении «Гобелен», если принять в качестве интерпретации разговор Гамлета с самим собой); во втором случае он приходит к одинокому герою изнутри, как второе «я». «Обняв себя, я медленно стою» (1967, № 67), «Чтоб себя не разбудить, / на носках хожу…» (1967, № 77), «…внутрь себя себя запрятать» (1968, № 88), «Себя в траве лежать оставив, / смотрю…» (1968, № 89), «себя мы наградили сами [снами]?» (1970, № 148) – это не все примеры возвратности действий, не только обращающихся на автоперсонажа для обнаружения им в себе второго «я», но и расширяющих внутреннее пространство, «внутренний хронотоп»: пространству этого поэтического мира свойственна возвратность, обратимость, «наоборотность». Разумеется, в случаях появления alter ego можно говорить о мотиве одиночества, которое остро переживается героем, особенно на фоне исповедуемого им счастья и просветления[442].

Поэт вглядывается в мир и в себя, чтобы различить ту грань («кожу»), которая разделяет присутствие и отсутствие лица или состояния, и не находит этой грани (этого «простенка»), точнее – ее проницаемости. Если в соприкосновении находящихся vis-à-vis каждый сохраняет для другого неисчерпаемую возможность самораскрытия и, соответственно, раскрытия «я» в «ты» при взаимовключенности, «взаимовложенности» их друг в друга, то обнаружение преграждающей трансценденцию грани-«кожи» не позволяет даже установить проницаемость лица или состояния. При этом лицо или состояние остается собой, а не безвозвратно переходит в находящееся «напротив», лицом к лицу: Аронзон далек от того, чтобы искать бесконечных подобий увиденных им лиц.

Однако поэт оставляет для лица или состояния возможность полного перехода в другое и нигде не реализует этого перехода до конца. Мир Аронзона трепещет в непрестанных метаморфозах, в ходе которых идеальное, духовное, психическое может без труда перейти в материальное, плотское и/или наоборот, и если переходит, то в ходе обмена местами, как в сонете «Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…». Такой взаимообмен имеет у Аронзона пространственное разрешение.

Вспомним, как лось из стихотворения «Люблю смотреть, когда моя тоска…» (1966, № 41) реагирует на происходящее вокруг него (описанная выше сложность возникновения этого вопроса здесь намеренно пропускается): откуда это все появилось, да еще в таком непредсказуемом и курьезном виде – то ли эмоция воплотилась в животное, то ли животное дематериализовалось в эманацию, причем чужую, тогда как должно было бы быть ничто, пустота? Не чревато ли отведение глаз от этого «всего» его исчезновением? Явление вызывает радость и удивление – а исчезновение? Да и исчезает ли что-нибудь? Не переходит ли оно во что-то другое? Разумеется, речь идет не исключительно о физических телах; речь об отношении: о многообразных отношениях, связях, разрывах, осуществляемых между внутренним и внешним, – но всегда относительно «кожи», по отношению к ней, того вибрирующего чувствилища, благодаря которому воспринимаемое одновременно есть и отсутствует.

Приведем несколько показательных употреблений предиката-сказуемого «есть» в значении «наличествовать, присутствовать, иметься» (курсив везде мой. – П. К.):

Есть в осени присутствие зеркал (1964, № 1)

В ней <в природе. – П. К.> есть леса, но нету древа (1967, № 66)

Есть благость в музыке, в дыханье,

в печали, в милости Твоей (1967–1968, № 81)

…гроб есть и скелет (1968, № 83)

…где нету ничего, там есть любое,

святое ничего там неубывно есть (1968, № 93)

Есть легкий дар… (1968, № 98)

Есть между всем молчание (1968, № 110)

…что ни есть – передо мной (1970, № 143)

Пожалуй, этих примеров из стихотворений достаточно, чтобы показать, насколько поэту (или его автоперсонажу) важно заявить о присутствии в мире чего-то, обнаружить, выявить это присутствие в том или ином пространстве – внешнем или внутреннем. Но достаточно внимательно присмотреться к приведенным стихам, чтобы заметить в них двойственность, относительность, отсутствие категоричности. Действительно, везде утверждается наличие чего-то эфемерного – мнимого или мимолетного: самые яркие и очевидные примеры – с молчанием и «ничего»; их рассмотрение проливает слабый свет на такие концепты этой поэзии, как «молчание», «ничто», «пустота», объединяющиеся в некое сверхсознательное, умозрительное поле. Но даже когда речь идет о вроде бы конкретных образах зеркал, а их присутствие удваивается тавтологичным «есть» (то есть смерти: зеркала как знак присутствия смерти