Свой остров - Ааду Хинт

— Как ты сюда попала, смотри, измазалась вся, — шепчет Лаас и тянет ее от лесов к выложенной кирпичной стене, где никто их не услышит, у самого от радости перехватило горло.

— Я думала, что ты тут с Хильей. Мне сказали, что ты поехал ко мне, — и я решила не возвращаться. Они тут все такие работящие, и мне стало стыдно, я начала сперва помогать одной женщине и...

— Глупая девочка, ты испортишь свои руки. Я думал, что ты ушла к Харри, и собирался как раз поехать в Раагвере.

— Какой же ты... — она гладит своими перепачканными известью пальцами его руку, — я так рада. Если ты поговоришь со старшим, то я смогу остаться тут, пока ты здесь, — немножко они все-таки будут платить.

Сперва Лаас возражает, эта работа не для Наадж, но затем быстро соглашается и в субботу радуется, что Наадж добавляет к его заработку свои несколько крон.

Вечером они едут к себе, на побережье. Там лежит дневник — «книга» Наадж. И она осмеливается прочитать то, что вписал туда Лаас.

Отложив дневник, она ничего не говорит, обнимает мужа и долгим поцелуем лишает его возможности что-либо сказать.

* * *

...что-то колышется, движется... Откуда-то льется яркий свет... Потом кто-то склоняется над ним, вот уже совсем близко... Затем появляется Доброе-Доброе. Он касается ручонками чего-то мягкого и теплого — чем его кормят. Улыбается. Но стоит еще кто-то, теперь он улыбается и ему.

Эти два человека, которые разглядывают его, могли бы вырасти без изъянов, прямыми, как два стройных дерева. Потом жениться и плодить детей.

Но почему-то все было иначе.

Нет, не действует в этом мире мудрость тех, кто считает, что прямая линия между точками — самое короткое расстояние.

КОЧЕГАР

Роман

Товарищам, с которыми я летом 1938 года на пароходе «Торн» стоял на вахте в котельной.

«КАПЕЛЛА»

«Капелла» готовилась к отплытию. Из промозглого темного неба густо валили лапчатые снежинки, они нехотя таяли на красных огнях судов и кранов, налипали на одежду и за короткое время толстым слоем покрыли палубный груз.

Придвигались тусклые огни буксира. Попыхивая, он, как закопченный щенок, подкатился к корме «Капеллы». Перебросили буксирный трос и отдали швартовы. Из осевшего глубоко в воду длинного корпуса парохода в непроглядное небо вырвался резкий рев, палуба и мостики вздрогнули от напряжения стальных мускулов, и тяжелая, темная вода портового бассейна забурлила за винтом.

— Будь счастлив! — сказала стоявшая на причале высокая бледная девушка.

— До свиданья! — отозвался Эрик Каннь, которого совсем недавно наняли триммером[42].

И в тот же миг над его головой просвистел освободившийся от причальной тумбы стальной трос и раздалось проклятие хлопотавших на корме матросов и штурмана:

— Прочь! Мать твою так!

Эрик пригнулся под крышей камбуза; корма «Капеллы» стала медленно отходить от причала, и глаза девушки все больше размывались. Обороты винта растягивали между ними снежный ковер, люди на причале превращались в какие-то серые двигавшиеся комочки, наконец сквозь темноту и снегопад уже ничего, кроме огней других судов, кранов и пакгаузов, разглядеть было уже нельзя.

— Идем! — позвал Эрика напарник и дернул его за плечо.

«КАПИТАН»

Альберт Юрис не мог уснуть. Он бесшумно поднялся и приблизился к жене, которая спала у противоположной стены каюты. Сквозь иллюминатор на лицо Евы ложился слегка трепетавший красный круглый отсвет левого бортового огня. Ева спала глубоким сном. Юриса захлестнуло теплое чувство к жене, но тут же снова закралось сомнение, а не опасно ли ему так сильно привязываться к одной женщине? Но ведь все достигнуто благодаря только Еве. Это она привела его в свой мир, где все было прекрасно и изысканно и где ему лишь в такие редкие ночи вспоминалась судьба бывшего мальчишки-побирушки, а после — крепкого выпивохи.

Тени, падавшие от носа и ресниц, придавали лицу жены облик некой страдалицы. Любит ли она его на самом деле?

Рука его медленно соскальзывала с подушки. На мостике отбили склянки — два двойных удара и половинка. Двигатель работал ровно, судно не раскачивалось, мощно резало воду. Капитан оделся и поднялся по трапу в штурманскую. Седовласый первый штурман склонился над вахтенным журналом и не заметил вошедшего.

— Ну как? Палдиски прошли?

— Да, господин капитан, я приказал взять полстрека[43] норд-вест, не хотел будить вас.

— Как идем?

— Семьдесят на оборотах, на вахту выйдет по тридцать восемь. Как думает капитан, море гладкое, может, прибавить паров?

— А чего глазеть на уголь?

Штурман уткнулся в вахтенный журнал. Хотя они и посмеивались между собой над Тянаком — первый помощник держался особняком и не очень-то ладил со вторым и третьим штурманами, — однако на него можно было положиться, как на старинный висячий замок. Тянак записал окончательные данные по пеленгу, поправил зюйдвестку и вышел. Капитан сверил свой карманный хронометр — у Ристны придется перевести стрелки. Затем натянул штормовку и отправился на мостик.

Снегопад перешел в мелкий холодный дождь, с северо-запада задувал слабый двухбалльный ветер. Но видимость по-прежнему была плохой, сквозь пелену дождя едва просверкивали огни Палдиского маяка. Штурман велел вахтенному матросу привести в порядок бакбортные огни, а когда матрос неумело занялся этим, пошел сам помогать.

Обычно Юрис передавал распоряжения матросам через штурманов. Это укрепляло дисциплину. Лязганье рулевой машины сейчас раздражало его. Он вошел в рубку, кинул взгляд на доску — SW en W 3/4 W — и тут же на компас. Ничего, судно шло почти по курсу, и все равно Юрису не нравилось, что матрос то и дело крутил штурвал.

— Довольно — пол-оборота, теперь оставьте штурвал в покое! Так держать!

Черная стрелка компаса легла на курс, задержалась там на мгновение и начала клониться влево. Капитан повернулся спиной к матросу и прислонился лбом к холодному оконному стеклу... «Капеллу» называют воспитательным домом. Не самое худшее. Приходилось видеть и плавающие публичные дома — с вином, драками,