Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

для автора, дополнительной главе, чем-то, по смыслу и интонации, сопричастно концепции Бергсона о феномене «творческого порыва» как двигателя человеческой культуры. Нет ли и здесь стилизации? Бергсоном, во всяком случае, Набоков восхищался не только в молодости, он отдавал ему дань уважения и

впоследствии, в зрелые годы. Так или иначе, но, как отмечает А. Долинин, в

произведениях Набокова «часто повторяется образ скачка, зигзага, “хода ко-1 Цит. по: ББ-РГ. С. 60. Сн. 39 (С. 618. Примечания. CE- Conclusive Evidence. NY., 1951, неопубл. глава. АНБК).

2 ББ-РГ. С. 132.

3 Там же.

4 Там же.

5 Там же.

26

нём”, который переносит героя в иную реальность, а в некоторых случаях и в

инобытие».1

Всего полтора года спустя, на тревожном перепутье – в Крыму, в обстановке, как будто бы совсем не подходящей для поэтических грёз, Набоков пишет программное стихотворение «Поэт» (датируется 29 окт.1918 г.). Видя в

Октябрьском перевороте и Гражданской войне некое чуждое ему «там», Там занимаются пожары,

Там, сполохами окружён,

Мир сотрясается и старый

Переступается закон.

Там опьяневшие народы

Ведёт безумие само…

он отмежёвывается от этого безумия – для него всё это «осталось где-то вдалеке». Он – поэт, и поэтому:

Я в стороне. Молюсь, ликую,

и ничего не надо мне,

когда вселенную я чую

в своей душевной глубине.2

В этом стихотворении сформулировано кредо, глубоко свойственное личности Набокова, всегда своенравно, по своим потребностям и правилам опре-делявшего, что сейчас для него «актуально», а что нет, – как бы абсурдно это

ни казалось со стороны «в данный исторический момент». Внутренне дистанцируясь от настоящего и пытаясь заглянуть в будущее, он в чём-то повторяет

ту же операцию, что и в детстве, когда он заглядывал в последние страницы

своего первого учебника, предвкушая свои будущие успехи, – только на этот

раз он ищет ответ в учебнике жизни, в узоре своей судьбы, и, похоже, уверен, что собственная его «вселенная», которую он «чует», его не подведёт. Точно

так же, он, подростком, в Тенишевском училище, в разговорах о «тайнах жизни» с со своим другом Мулей Розовым, как-то себе предсказывал, что лет в

семьдесят будет всемирно известным писателем. Теперь же для него это – очевидное призвание, и он наперёд озабочен, а что же напишет о нём его будущий

биограф – нестерпимо, если в ненавистном ему жанре романизированной биографии. По этому поводу, например, он с барышней Лидией Токмаковой, в

Крыму, на её даче, где собиралась молодёжь, «в игриво-издевательской манере» разыгрывал язвительные сцены, изображая, как она когда-нибудь, на

склоне лет, напишет в своих воспоминаниях, что он имел исключительно «ори-1 Долинин А. Истинная жизнь... С. 231.

2 Набоков В. Стихи. С. 11-12.

27

гинальные» привычки – например, «обыкновение щуриться, глядя на предза-катное солнце», или «любил вишни, особенно спелые».1

Юный поэт оказался сам себе пророком: много лет спустя, в августе 1971 г.,

«однажды утром, в хорошую погоду», на высоте 2200 метров, в горах Швейцарии, Набоков сказал своему сыну Дмитрию в «один из тех редких моментов, когда отец и сын обсуждают такие вещи, что он достиг того, что желал, и в

жизни, и в искусстве, и считает себя поистине счастливым человеком».2 В том

же 1971 г., в интервью О. Уитмену, он добавил, что «его жизнь намного пре-взошла амбиции его детства и юности».3

Что же касается предчувствий о подстерегающих его в будущем вульгар-ных, по его мнению, «романизированных» версиях его биографии, то задним

числом крымские пародийные игры молодого самонадеянного поэта приходится признать прямо-таки пророческими. Вот что посчитал нужным заявлять

Набоков в лекциях студентам Корнелльского университета в 50-х годах, за несколько лет до «Лолиты», принесшей ему славу, достойную биографии писателя мировой известности: «Я не выношу копания в драгоценных биографиях

великих писателей, не выношу, когда люди подсматривают в замочную сква-жину их жизни, не выношу вульгарности “интереса к человеку”, не выношу

шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени, и ни один биограф даже

краем глаза не посмеет заглянуть в мою личную жизнь».4

Позднее, смиряя свою гордыню, дабы увидеть прижизненный и, по возможности, отредактированный им вариант своей биографии, писатель всё-таки

склонился к тому, чтобы быть готовым к сотрудничеству и определённым

компромиссам с будущим своим биографом. Первым и очевидным претенден-том на эту роль, очень тонко чувствовавшим природу творчества Набокова, да

и самую его личность, мог бы стать его бывший студент Альфред Аппель, и

есть все основания предполагать, что его интуиция и такт были бы с благодарностью и по достоинству оценены бывшим учителем, – но Аппель не знал русского языка.

И судьба – как бы намеренно подыгрывая Набокову в его предчувствиях и

страхах – ввергла его в соблазн знакомства с человеком, который сподобился-таки убедить прозорливца в обоснованности его давних и навязчивых тревог.

Так или иначе, но руководимый своими амбициями Эндрю Филд – первый официальный биограф Набокова – после длительной, изнурительной судебной тяж-бы, затеянной против него стареющим писателем, возмущавшимся многочисленными искажениями даже самых простых фактов и сомнительными домыс-1 ББ-РГ. С. 177-178.

2 ББ-АГ. С. 697.

3 Набоков В. Строгие суждения. М., 2018. С. 213.

4 Цит. по: ББ-АГ. С. 729-730 (сн. 26. С. 879 LectsR, 222).

28

лами, вплоть до самовольных фантазий, в том, что касалось тонкой ткани личной жизни писателя, – в конечном итоге заслужил, среди многих набоковедов,