Кексики vs Любовь - Джина Шэй

— Зато посидеть на мне очень даже можно, — улыбаюсь нахально, — где хочешь, для начала? На коленках? Или, может, на лице?

— Руки! — взвизгивает Юлька, и приходится сделать два шага назад, в противовес тому, что я сделал к ней.

— Плю… — осекаюсь, натурально увидев, как в глазах девушки загорается неистовство берсерка, — Юль, ну чего ты психуешь-то? Сама говорила, что свободна сейчас. И я тоже свободен. И…

— Ты дебил, да? — Максимовская стискивает зубы. — Нет, чего я спрашиваю, точно! Натуральный дебил. Ты бредишь вот этим? После всего, что было?

— А что… — я осекаюсь с вопросом, не потому, что меня впечатляет яростная Юлина отповедь. Нет. Просто до меня доходит — не все простили мне подвиги долбанутой юности. Конкретно Юлия Руслановна Максимовская — совсем нет.

И вот это попадос! Такой лютый, что меня почти сразу же начинает потряхивать!

Не хочу я, чтобы эта шикарная вкусная женщина меня ненавидела.

Ненависть оргазмам не помощник.

Она даже не прощается — сбегает, воспользовавшись минуткой моего зависания, и в этот раз я не рвусь к закрывающимся дверям лифта.

Задумчиво выхожу из подъезда, возвращаюсь к машине, в черт его знает какой раз задираю голову, разыскивая взглядом Плюшкин балкон. Сначала правда на хитрую рожу деда натыкаюсь, и он грозно скалится, типа “Знай наших!”

Ну уж нет, не позволю я какому-то старперу себя запугать. Матюгальник валяется у машины, никто его даже не подумал спереть.

Подбираю, процокиваю, проверяя работоспособность.

Дед угрожающе высовывает из окна руку с дрянью орущей черной кошкой.

Надеюсь, хоть от одной у него рука отвалится!

— Хорошо, Юль, Плюшкой больше не буду тебя называть, — клятвенным тоном произношу, обращаясь к бесчувственным стеклам лоджии Максимовской, — тем более, что Кексик тебе подходит гораздо больше.

В этот раз приходится уворачиваться не только от кота. Но и от “любимого маминого алоэ”, которого Юлька для меня не пожалела.

Когда я сажусь в машину — сам себе клянусь, что это не побег — это отступление. С нахрапу взять Максимовскую не получится, это дошло наконец до моей забитой гормонами башки. Надо проработать стратегию!

Глава 5. В которой героиня верна своим принципам

— Ты свихнулась, Юль?

На самом деле… Кажется, да! Потому что когда на балконе закончились цветы для метания ими в пустую башку Бурцева, я всерьез хватаюсь за табурет, на котором стояло злополучное алоэ. И только Маринка, повисшая у меня на спине, помогла мне вспомнить, что адекватность — это несколько выше по шкале глубины. Не пробивать же мне дно ради Бурцева, да? Он и сам с этим прекрасно справится!

Встряхиваю головой, пытаюсь взять себя в руки и во избежание искушения — а на лоджии у меня еще целый книжный стеллаж, метательных снарядов — искусительная уйма — ухожу на кухню.

По дороге прохожу мимо зеркала, задеваю плачевное зрелище. Пока неслась от Бурцева — раскраснелась как свекла, не помогают это скрыть даже остатки салонного макияжа. Так же и укладка не выдержала долгого забега, превратив меня во внебрачную дочь Сеньориты Швабры и Сеньора Чертополоха.

Хотя…

Будем честны и откровенны, какая разница? Можно подумать, с укладкой и обычным цветом лица я была красоточка, и резко перестала весить свои восхитительные девяносто три килограмма.

Нет уж. Хватит с меня сегодня самообманов. И тряпок этих, добавляющих в мою жизнь иллюзию моей несуществующей привлекательности тоже хватит.

— На плечики хоть повесь, — тоном великомученицы произносит Маринка, наблюдая, как я с остервенением сдираю с себя дурацкий шелковый топ, юбку, чулки…

Я делаю вид, что не заметила её замечания, молча влезаю в майку с рокером-котом и джинсы-шаровары на шнурочке, но…

Все-таки трачу лишнюю минуту, чтобы повесить “наряд для свидания”. Музей-то завтра вроде как должен состояться!

Правда перед этим мне надо хоть маленечко выпустить пар.

— Я, кажется, поняла, почему ты все еще не замужем! — траурно произносит Маринка, проходя за мной на кухню. — Если ты каждого мужчину, пригласившего тебя на свидание, закидываешь цветочными горшками…

— С цветами, прошу заметить! — уточняю, сама не знаю зачем, уже снимая с крючка на двери любимый фартук. Руки мелко сводит от подкатывающей ко мне со спины истерики. А что лечит психоз лучше всего на свете?

Правильно, три противня горячих бисквитных печенек, сделанных твоими руками!

— Ну, Юля-а-а! — Маринка стонет и хватается за голову. — Такой мужик! На такой шикарной тачке! Романс тебе под окнами пел! А ты в него цветком?

— Жаль не попала! — бурчу раздраженно, доставая из холодильника яйца и перекладывая их поближе к плите, чтобы быстрей прогрелась.

Маринке легко говорить. У неё из детских травм только то, что в третьем классе приз за лучший танец снежинки не ей отдали. Она, счастливая обладательница огромных шоколадных глаз и талии, которую ладонями обхватить можно, в душе не представляет, как это бесит, когда какой-то зажравшийся мудозвон пытается повеселиться за твой счет. А я — я знаю!

Именно поэтому это я сейчас в неистовом ритме рублю огромным ножом холодное сливочное масло. И представляю, что делаю это с кокушками Бурцева, не меньше! Ух, как бы я ему сейчас вместо них котлету бы сообразила!

А Маринка — с печальным видом пытается донести до меня свет истины.

— Юльчик, нельзя так с мужиками. Они у нас сейчас обидчивые, ранимые. Ты в него сегодня цветком кинула, а он завтра на свидание не придет. И что, я зря старалась, да?

— Это не Бурцев меня пригласил! — сухо озвучиваю я, услышав в голосе сестры плаксивость, — а… другой мой одноклассник.

— О-о-о-о! — у Маринки, судя по взлетевшему тону, резко поднялось настроение. — Боже, два мужика? Это я у тебя гений, или ты наконец-то научилась флиртовать, сестрица?

Я невесело вздыхаю, глядя на масло, которое я измучила до состояния пюре. Научилась флиртовать! По мнению моей сестры, все женские проблемы решаются покупкой новой туши, а для самых страшных необходимо новое платье.

— Я не знаю, зачем приперся Бурцев, — выдавливаю из себя неохотное, — там, в школе, он пытался ко мне подкатить.

— Ну и?! — сестра возмущенно тянет, упирая руки в боки. — И ты что сделала?

— Я? Рожей в торт его макнула, — откликаюсь и сама улыбаюсь этому воспоминанию. Ошарашенный Тимурчик, с мордой, залепленной сливочным кремом, с росыпью мелких мармеладок на лбу и шоколадными “усами” — незабываемое зрелище. Надеюсь, кто-то это сфоткал. И мне потом пришлет.

— Юля! — Маринка стонет и падает на кухонный стул, изображая сердечный приступ.

— А что Юля-то? — вскидываюсь я, резко работая венчиком. Этак мне и миксер не понадобится доставать