Александр Солженицын. Портрет без ретуши - Томаш Ржезач

Пока же Саня Солженицын, по прозвищу Морж, живет в Ростове-на-Дону и трудится над книгой «Люби революцию». «Открыв» большую и серьезную тему, он ни на миг не сомневается в успехе. Он убежден, что войдет в историю литературы как крупнейший писатель. И заранее готовится к такому повороту событий, снова подтверждая, что его тщеславие и педантизм способны приобретать карикатурные масштабы…

Николай Виткевич говорит: «Саня уже в Ростове собирал материалы для своей биографии. Он собирал и классифицировал свои фотографии и письма». И совершенно естественно, что, как «исключительная личность», он пишет письма не друзьям, матери или любимой, а – через их посредство – своему будущему биографу. Разве можно найти в истории литературы другого, столь же лишенного скромности претендента на лавры, нежели Александр Солженицын?

Различие между Львом Толстым и Солженицыным заключается не только в недосягаемой силе дарования одного и бездарности другого, но и в самом подходе к литературному творчеству.

Десятки вариантов одной страницы «Анны Карениной» или «Войны и мира», которые хранятся в музее в Ясной Поляне, являются монументальным памятником в борьбе за точное постижение действительности.

Тысячи страниц, которые Александр Солженицын исписал своим характерным мелким почерком, – это лишь истерический вопль, призванный показать миру, кто, собственно, такой Солженицын.

В минуты прояснения сознания Солженицыну этот творческий замысел начинает казаться слишком грандиозным, чтобы осилить его, но и тогда он станет реагировать по-своему. Решетовская рассказывает, что как-то он сказал ей: «Не знаю, справлюсь ли я один с этой задачей, возможно, работу над менее значительными главами мне придется поручить Виткевичу».

– Вряд ли Саня отважился бы обратиться ко мне, – говорит Николай Виткевич. – И вот почему. Писателю, как правило, всегда нужен читатель, слушатель. И Солженицын не исключение.

Со времен первых посиделок на лестничной площадке дома на улице Шаумяна постоянными слушателями его литературных опытов стали Виткевич и Симонян. Далеко не всегда с одобрением и удовлетворением они встречали услышанное от Солженицына. В общем-то, они щадили болезненное самолюбие своего друга. Но когда они ознакомились с черновыми набросками задуманного романа «Люби революцию», они совершенно независимо один от другого, словно сговорившись, откровенно и прямо сказали Солженицыну:

– Слушай, Саня, брось! Это пустая трата времени. Сумбурно как-то!.. Не хватает у тебя таланта.

(А позже, также независимо один от другого, в тех же выражениях они расскажут об этом мне.)

Двое ближайших друзей, чье суждение было для него столь важно, оценили его талант и нашли его более чем легковесным. Это смертельно ранит Солженицына. Он замыкается еще больше, с невероятным усердием исписывая новые горы бумаги. Он доводит себя до полного физического изнеможения. Напрасно! Зловредная дама, имя которой – литература, выскочек не любит.

Но Солженицын хорошо запомнит слова своих друзей. И как всегда, вознамерится отомстить им.

И снова во всей красе предстает непоследовательная и противоречивая натура Солженицына. В своем литературном творчестве он с самого начала был нетерпелив и необуздан, не умел ждать, не хотел взвешивать, не желал переделывать – был непреклонен и уверен в своей неотразимости. Но зато Солженицын в силу своей врожденной, почти гениальной способности к интриганству на редкость терпелив, когда дело касается мести.

Николая Виткевича Солженицын оставит в покое до 1945 года. Тогда-то Виткевич за свое суждение и нелестную оценку, быть может, и получит самый высокий и самый необычный «гонорар», который когда-либо выпадал на долю литературному критику: десять лет пребывания в исправительно-трудовых лагерях, куда его хладнокровно и продуманно пошлет Александр Исаевич Солженицын. А чтобы его друг Кока Виткевич не чувствовал себя там одиноко, Морж сделает все возможное, чтобы другой его друг, Симонян, последовал за Виткевичем.

К Кириллу Александр питал бессильную злобу и почти животный страх с того момента, как тот произнес свой окончательный приговор литературным способностям Солженицына.

Страх!.. Он по-настоящему стал бояться открытого и проницательного взгляда Кирилла Симоняна…

Да, жизненный опыт кое-чему научил Солженицына: учителя, в случае надобности, можно было обмануть, артистически вызвав внезапный обморок; от смертельной опасности можно спастись бегством. Можно снискать сочувствие у следователей и расположить к себе трибунал, если прикинуться кающимся грешником. Можно испытать и заключение в лагере: не так страшен черт, как его малюют!..

Но как ему спрятаться от мудрого взгляда по-южному темных и горящих глаз Кирилла Семеновича Симоняна? Они всегда будут напоминать ему о его собственном ничтожестве, и от этого его не избавят никакие рекламные трюки. И для взрослого Солженицына невысокое мнение о его литературных способностях, которое высказал в свое время молодой Симонян, послужит как бы стимулом, подстегивающим Александра Исаевича доказать обратное и самому себе, и прежде всего профессору Симоняну.

Позже, после читательского успеха повести «Один день Ивана Денисовича», Солженицын еще раз попытается заставить Симоняна изменить свое суждение о нем. Но безуспешно. Вероятно, и поныне он готов пожертвовать половиной Нобелевской премии («А он хорошо знает, что одна копейка и одна копейка – это две копейки», – смеется Николай Виткевич), чтобы услышать положительный отзыв из уст понимающего толк в литературе Кирилла Семеновича. Однако профессор Симонян и в зрелые годы не изменил своего мнения о нем: «Солженицын – не художник и никогда настоящим художником не будет. У него нет дара воображения и самодисциплины. Он пренебрегает деталями. Его работы – это нагромождение сырого материала. Если бы Солженицын не занимался самолюбованием и не упивался бы каждой сочиненной им строкой, возможно, из него и вышел бы писатель. Но он на это не способен, и я полагаю, он начинает осознавать это».

Сказанное о сегодняшнем Солженицыне справедливо и по отношению к Солженицыну студенческих времен.

Глава III. Война

Музы не умолкли

Через месяц после того, как неизвестный фотограф запечатлел юных ростовских студентов, началась Великая Отечественная война.

Вопреки крылатому выражению: «Когда говорят пушки, музы молчат», советские музы после нападения Гитлера на их родную страну не умолкли. У них особый характер. Они только надели красноармейские гимнастерки. Никогда ни одна другая армия в мире не испытывала такого голода по слову, печатному и устному, по песне и рисунку, как Красная Армия в 1941–1945 годах. Более того, никогда в истории ни в одной армии не было столько художников, писателей, композиторов, как в Вооруженных Силах первого социалистического