Двойчатки: параллели литературной жизни - Марк Григорьевич Альтшуллер

(600–604).

После поражения с глубоким сочувствием передает Войнаровский горькие слова вождя, пытавшегося сделать свободной свою страну:

Настал конец святой борьбе.

Одно мгновенье все решило,

Одно мгновенье погубило

Навек страны моей родной

Надежду, счастье и покой…

(652–655)

И до самого конца, в сибирской ссылке, мысли о свободе Украины не оставляют Войнаровского:

…еще во мне

Горит любовь к родной стране, —

Еще, быть может, друг народа

Спасет несчастных земляков,

И, достояние отцов,

Воскреснет прежняя свобода!..

(1015–1021)

Романтичным индивидуалистам Рылеева с их абстрактными формулировками свободы Пушкин противопоставляет Петра – воплощение государственного величия России.

Появляется Петр и в поэме Рылеева. В изображении русского императора автор проявляет известную осторожность. С одной стороны, Петр – враг его положительных персонажей, с другой – даже они отдают должное его величию. После поражения Мазепа говорит:

«Мазепе ль духом унижаться?

Не буду рока я рабом;

И мне ли с роком не сражаться,

Когда сражался я с Петром? <…>

И Петр и я – мы оба правы:

Как он, и я живу для славы,

Для пользы родины моей»

(597–600; 606–608).

Войнаровский спустя годы, в ссылке даже допускает, что Петр, может быть, был (стал) другом его родины:

Грустил я часто поневоле.

Что сталось с родиной моей?

Кого в Петре – врага иль друга

Она нашла в беде своей?

(840–844)

У Рылеева из размышлений об абстрактной свободе этого романтического героя-украинца возникает (все-таки прямо не сформулированная) тема независимости родины. Пушкина рылеевские размышления о возможной и несостоявшейся независимости, самостоятельности Украины и неопределенная трактовка роли Петра в этой сложной ситуации нисколько не интересовали. Для него Украина была органической частью Российской империи, а Петр был не просто руководителем, а воплощением этого великого созданного им государства. Этому государственному Молоху он готов был принести в жертву не только подданных, но и себя самого. Пушкину, несомненно, было известно хрестоматийное обращение Петра к войскам накануне Полтавской битвы (курсив мой):

…не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное <…> А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего76.

Рассказ об исторических событиях своей поэмы Пушкин начинает со слитых воедино Петра и его империи:

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра

(I, 138–141).

Кстати, невольно возникает вопрос: а почему «Россия молодая»? Официальная и общепринятая дата возникновения российской государственности – 862 год (призвание варягов). Таким образом, в 1828 году Россия насчитывала более девяти с половиной веков существования. Это, конечно, меньше, чем многие государства Европы, но возраст вовсе не такой уж младенческий. Почему-то все государственники полагают, что с каждым крупным событием история их страны начинается вновь. Страна как бы заново рождается. Так, Маяковский через сто лет после Пушкина и через десять лет после Октябрьского переворота (1927) писал (поэма «Хорошо»):

Другим странам по сто

История пастью гроба.

А моя страна подросток, —

Твори, выдумывай, пробуй!77

Теперь России, хоть называй ее СССР, стало уже десять с половиной веков, но она еще более помолодела – теперь уже «подросток». Впрочем, это явление не только русское. Всех перещеголяли французы. Они намеривались превратить начало своей революции в начало новой эры в истории человечества.

Вернемся к Пушкину. В «Полтаве» изображен другой, не тот, что в «Арапе…», аспект личности Петра. Здесь он является божественным воплощением самой России, с которой этот Самодержец-Бог сливается в единое целое. Таким объединением Петра и России заканчивает Пушкин свою поэму:

В гражданстве северной державы,

В ее воинственной судьбе,

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе.

Памятник огромный, потому что им является «огромная», «воинственная» страна, божественным воплощением которой становится Петр в центральной сцене поэмы:

…Из шатра <…>

Выходит Петр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен,

Движенья быстры. Он прекрасен,

Он весь, как Божия гроза.

А Мазепа для Пушкина никакой не «герой свободы», а просто «Изменник русского царя» (III, 153), который, в отличие от Петра,

Забыт <…> с давних пор;

Лишь в торжествующей святыне

Раз в год анафемой доныне,

Грозя, гремит о нем собор

(III, 466–469).

Поэтому никакого вопроса о самостоятельности Украины, царем которой может стать изменник, для него не существовало.

Романтик, ненавистник деспотизма, Рылеев думал по-другому. Как мы отмечали, при всех оговорках Мазепа в его поэме изображен достаточно сочувственно, пусть и устами Войнаровского. И так же сочувственно в рассказе Войнаровского возникает достаточно осторожно высказываемая тема самостоятельности Украины.

Однако именно Пушкин, а не Рылеев сформулировал эту абсолютно неприемлемую для его взглядов идею. Поэтому она вложена в уста главного отрицательного героя поэмы, «честолюбца, закоренелого в коварстве и злодеяниях». При этом сформулировал он ее по-пушкински ясно, четко, афористично. И эта пушкинская формула не устарела и сохраняет свою актуальность вплоть до сегодняшнего дня:

Самостоятельной державой

Украйне быть уже пора…

В. Кюхельбекер и В. Жуковский

Баллада Кюхельбекера «Лес» и литературная полемика 1816 года

Среди ранних стихотворений Кюхельбекера есть одно, не привлекавшее внимания исследователей. Оно было впервые опубликовано Ю. Н. Тыняновым в 1939 году в двухтомнике «Библиотеки поэта» и датируется «концом 1810-х или началом 1820-х годов». Дату эту мы попытаемся уточнить. Вот текст этого стихотворения, которое не отличается особыми художественными достоинствами, но явственно вписывается в перипетии литературных боев середины 1810-х:

ЛЕС

Во сыром бору

Ветер завывает;

На борзом коне

Молодец несется.

Позади сидит

Красная девица;

Вороной скакун

Мчит их в лес дремучий.

«Гой еси ты, конь,

Гой еси, ретивый!

В лес не мчи меня,

Не неси в дремучий!