Универсант Людмила - Неонилла Степановна Ямпольская

что там только благодаря очень хорошему человеку Виктории Николаевне Карповой я могла посещать городскую школу (при колонии была только семилетка). Надо сказать, когда я туда пришла, и стало понятно, что моя 239-я школа далеко ушла по программе вперёд… А в то время довольно строго следили за тем, чтобы одно и то же изучалось в одно и то же время… Меня попросила директор 21-й львовской школы пойти учителем в пятый класс, и я там в течение двух недель вела уроки русского языка.

Благодаря Виктории Николаевне Карповой я поступила в университет. Она убедила начальство в том, что меня в колонии хорошо перевоспитали. Так что меня приняли на филологический факультет.

Вообще-то я хотела на медицинский, но мне не разрешили. Такое время было. Помните, «дело врачей»… Наверно, думали, что, закончив медицинский, я кого-то зарежу или отравлю…

Я очень хотела учиться на западном отделении филологического факультета, но это тоже было невозможно для «дочери врага народа», и я поступила на русское отделение.

Это судьба. Потому что за всю жизнь я ни разу не пожалела, что занимаюсь этим прекрасным делом – изучением родного русского языка, яркого, образного, очень богатого мелодически. Кстати, Дмитрий Сергеевич Лихачёв говорил, что прекрасно заниматься языком. Это так же приятно, как хорошо одеваться, но при этом совершенно бесплатно. Я помню, когда мы познакомились с ним, он был великолепно одет, красив, элегантен…

Ну а первая любовь меня нашла уже в университете. Я сейчас ничего не знаю об этом человеке. Хотя прекрасные воспоминания сохранились.

– В детстве Вы пережили блокаду Ленинграда. Влияют ли на Вас воспоминания о том времени?

– Влияют. Забыть это время совершенно невозможно. Всё время помнишь и думаешь о том, какие чудеса героизма, смелости, терпения, ответственности проявляли жители Ленинграда.

Я на каких-то встречах рассказывала слушателям о том, что самое большое впечатление на меня произвела одна история, свидетельницей которой я была.

Обычно после того, как заканчивался обстрел и мы выходили из бомбоубежища (бабушка нам говорила, когда мы должны спуститься в подвал, а когда можно остаться дома, это она решала, у неё было какое-то особое чутьё), я выбегала собрать осколки, которые лежали на улице. Их было не так уж мало. У меня к концу войны скопилось огромное количество этих осколков, самых разных. И я думала, когда вернутся с фронта папины братья, дядя Саша и дядя Володя, они мне расскажут, осколки каких снарядов я собирала… Так и было. Потом они мне рассказали, и я рассортировала эти осколки. Но когда папу забрали, мою коллекцию забрали тоже. Наверно, выбросили…

И вот я выбежала собирать осколки и увидела, что на саночках что-то везёт одна женщина. Довольно молодая, и то, что она везла, было большого размера и было закрыто холщовой тряпкой.

Она переезжала дорогу, и на какой-то неровности саночки перевернулись. И я увидела, что из-под тряпки на землю выпало несколько буханок хлеба. Со мной рядом было человека четыре, и я до сих пор не могу понять, как ни один из них не схватил этот хлеб и не убежал. Наоборот, они помогли ей положить этот хлеб на место и дотащить его в тот магазин, где её ждали.

Это было совершенно невероятно! Люди были истощены, умирали от голода… И при этом не схватить и не убежать… Они понимали, что этот хлеб нужно выдать как можно большему числу людей. Вы знаете, на какие кусочки продавцы делили буханки, чтобы каждому выдали норму хлеба, которая полагалась в это время…

Много было ещё разных моментов.

– Вы известная защитница русского языка, борец с нецензурными словами в русской речи. А самой приходилось так или иначе произносить эти слова?

– Да, я достаточно хорошо владею ненормативной лексикой – выросла в детской колонии, там другой речи поначалу и не было. Откровенно говоря, были в моей жизни случаи, когда, переходя из кабинета в кабинет, видя одно безобразие за другим, я про себя кое-что такое произносила.

Да, я считаю, что русский язык надо беречь. Философ Владимир Сергеевич Соловьёв, который был и талантливым филологом, считал, что каждый человек должен владеть тремя стилями речи: высоким – чтобы говорить с Богом, средним – чтобы общаться с собеседником, а низкий употреблять в беседах с самим собой, чтобы никто этого не слышал. У нас сейчас высокого стиля не стало, его место занял средний. Низкий же мы слышим везде. В том числе и по телевидению. Правда, там звуковыми сигналами пытаются что-то скрыть…

Каждый человек должен владеть тремя стилями речи: высоким – чтобы говорить с Богом, средним – чтобы общаться с собеседником, а низкий употреблять в беседах с самим собой, чтобы никто этого не слышал

– Есть даже закон о запрете мата, но люди всё так же употребляют нецензурные выражения, особенно в быту. Почему?

– Трудно сказать, в чём тут дело. Может быть, это мужская бравада? А может, это способ выразить крайнее раздражение, обиду, боль?

– По ведь и женщины так выражаются.

– Интеллигентные не выражаются. Возможно, люди не очень-то понимают значения слов, которые произносят? Поэтому всем рекомендую словари нашего профессора Валерия Михайловича Мокиенко. Если почитают, возможно, поймут, что нельзя так говорить.

– Одна из петербургских газет недавно вышла со статьёй о мате под заголовком: «Людмила Вербицкая против закона о запрете мата».

– Нет, я сказала журналистам, что, если бы я была депутатом Государственной думы, я была бы против принятия этого закона, потому что есть закон о русском языке. Он принят в 2005 году, из него следует однозначно: мат запрещён. А в законе 2014 года сказано, корни каких именно слов запрещено использовать средствам массовой информации – их всего четыре.

Учение о трёх стилях зародилось ещё в эллинистической риторике, и М. В. Ломоносов, например, использовал его для построения стилистической системы русского языка. Он считал, что высокий стиль используется для написания од, поэм, трагедий, средний – в драмах, дружеских сочинениях, низкий предназначен для комедий, писем, песен, басен. А Соловьёв говорил, что, если владеешь низким стилем, ты можешь им пользоваться, но так, чтобы вокруг никто не услыхал ни единого слова.

– То есть про себя материться можно, а вслух нельзя?

– Это от интеллигентности человека зависит.

– А в своём узком кругу можно?

– Нельзя.

– А если деликатно предупреждают: извините, но иначе не скажешь…

– Нельзя. Им просто не хватает словарного запаса для выражения своих мыслей.

– Ещё говорят: «А если тебе кирпич