«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг. - Нина Константиновна Петрова

В данное время я пока не у дел. Отказался принять какую-либо работу пока не решится вопрос о снятии взыскания, так как это имеет большое значение и в определении характера работы.

Вот Юлик, кратко о тех событиях, которые произошли, событиях, которые к моему вящему удивлению я воспринимаю с адским хладнокровием и совершенно спокойно, веря в торжество справедливости.

Одна из ближайших инстанций решит вопрос в ближайшие 3–4 дня. И если решение меня удовлетворит то дам согласие на работу, а следовательно обрету и адрес, если же нет, то пойду еще выше.

О поездке на врачебную комиссию, пока забыл и думать. Не до того. Но окончательно этой мысли не бросил; так как в конечном счете, мне стало малость трудновато справляться с собой.

Вот, детка, все, что следовало написать о себе. Теперь по твоим письмам. Главный вопрос, который ты поднимаешь, про переезд в Красногорку. Не знаю, насколько серьезно Ваня выдвинул это предложение, и каковы результаты его переговоров с Манюней, хотя само по себе его предложение заманчиво. Мне только неясно одно: ведь для работы в должности начальника спецотдела нужно быть коммунистом. Вступила ли ты в партию? Если да, что же молчишь? Почему не дала себя поздравить с таким прекрасным и большим жизненным шагом?!..

23.09.1944 г. …«Малость переместился в пространстве», пришлось протопать 25 километров… Итак, я на новом месте. Со мной работает один киевлянин – Гехман, мой коллега. Прибыл он из госпиталя…

01.10.1944 г. …Юлесик, ты в ответ на мое письмо от 12 августа написала такое письмо, что когда я его читал, едва не прослезился. Это кроме шуток. Спасибо, родная за великую чуткость, великую любовь и силу ласки, вложенные тобой в строки письма. Еще раз жалею о том, что не могу получать твоих писем, хотя б на второй день по написанию. Ты подумай только, что была бы мне за радость, за великое облегчение, если бы я получил твое письмо там, где я писал свое.

Ты правильно поняла меня. Я был выбит из колеи. Скажу больше – я писал и мысленно прощался с вами, так как трудно было ждать, что моя вешалка для шапки усидит на своем месте.

Вот даже теперь, вспоминая, мне непонятно, как так вышло, что я еще существую.

Участие в 11 ожесточенных боях по отражению контратак, гранатные и рукопашные бои, 2 собственные атаки, в которых я шел впереди, сотни тысяч снарядов, разорвавшихся вокруг, налеты по три с половиной часа, да такие, что отдельных разрывов не было слышно. Все сливалось в один общий гул. Дважды оказаться засыпанным землей, как в могиле, 3 контузии, 14 пробоин в обмундировании – и все-таки жив и даже теперь здоров. Вероятно верно твое заключение, что наша звезда еще очень ярко горит и ведет по пути к будущей светлой и ясной жизни.

Что ж остается только желать, чтобы это небесное светило и дальше вело себя так же прилично. Надо думать, что и сейчас, в нужную минуту моих «боев», носящих иной характер, оно сумеет померцать над моей буйной головушкой.

Ты спрашиваешь, верю ли я в чувство встречи. Да, верю, родная! Верю и знаю, что едва ли на свете может быть что-либо прекрасней. Я твердо верю, что нам с тобой дано испытать это великое радостное чувство. Я пытался и пытаюсь, вроде тебя представлять на все лады это мгновение и один вариант сменяется другим, рисуя картины, одна другой радостней и красивей.

За меня, несмотря ни на что, не волнуйтесь я бодр, достаточно здоров, силен и главное хладнокровен, чтобы перенести свалившиеся на меня невзгоды и выйти из них победителем.

Кончу всю эту волокиту, а там короткие бои, конец войны и путь к родному крову. Мне не хочется сейчас, когда осталось до полного конца так немного, уезжать с фронта.

Я думаю, ты разделишь со мной это желание, так как поймешь, как величественно сознание, что ты был и есть в числе тех, которые привели страну к окончательной победе. Быть в числе тех, которые на концах своих штыков, поднимут торжество своего народа и счастливое будущее многих, многих миллионов людей, в том числе и наше с тобой. Так ведь, женок?!

Ждали много, бились не мало, подождем еще немного. Надежда на скорую встречу не должна покидать нас и это будет давать сил для борьбы.

Ну, мой любимый родной Юленок. Я так расписался, что, пожалуй на чтение время не хватит, пора кончать.

Да! Чуть не забыл. Ты грозилась пальцем, чтобы на полячек не заглядывался. Так, во-первых, сама понимаешь мое душевное состояние, во-вторых, до сих пор я их и не видел, так как в тех местах, где был они не водятся, в‑третьих— ни черта не понимают по нашему. На все один ответ «не разуме» и все тут. Вот попробуй и потолкуй.

А в заключение всего – слишком много следов от немецкого пребывания. Все это вместе взятое гарантирует меня от вывиха моего единственного глаза. Так что можешь быть покойна. По этой причине, зрения, а с ним и здравого смысла не потеряно. Ну, шутки в сторону – конец. Крепко, крепко обнимаю и целую мою женульку Юльку.

Твой Тенка[62].

24.10.1944 г. …Сейчас радио принесло радостную весть: наши войска ведут бои на территории Восточной Пруссии. Значит, уже вступили в преддверие берлоги врага, значит, недалек час, когда будем праздновать окончательную победу! У всех одна мысль: скорее!!! Люди рвутся в бой! Настроение у бойцов исключительное. Как только придут орденские знаки прикреплю рядом с Красной Звездой свое Красное Знамя, сфотографируюсь и вышлю!..

22.02.1945 г., р. Нейса… За последние пару дней пришлось участвовать в ожесточенных боях. Прижали мы фрицев к речке [она вроде нашего Миасса], а они заранее поторопились подорвать мосты, оставив только один, в надежде, что сумеют спокойно перейти. Однако мы их опередили, и им пришлось открыть купальный сезон. Картина была преуморительная. Надо было видеть, как они прыгали в воду, точно лягушки, и ко дну шли тоже, как лягушки. Мало их ушло вглубь фатерлянда, больше – вглубь Нейсы…

11.04.1945 г. гор. Губен… Почти неделю не был «дома», совершал турне по переднему краю. За эти дни наползался в достаточной степени, вдоволь набегался, испытал немало острых ощущений, вызываемых чрезмерно близким уханьем «фаустов», щелканьем пуль и прочих прелестей. Малость пошвырялся гранатами, благо местами наши и фрицевские траншеи сходятся на 30–35 метров. Придя «домой», застал письмо от Вани Казачка. Молодец, не