Мемуары - Станислав Понятовский

— Сказать — ещё не значит сделать!.. Целиться всегда лучше в корпус — поверхность гораздо больше.

— И вы дали мне хороший урок, — сказал, смеясь, Браницкий. — Видимо, вы упражнялись в стрельбе из пистолета?

— Почти никогда — и это первый несчастный выстрел, сделанный мною в жизни. Если я чем и могу похвалиться, так это уверенной рукой и приличным глазомером... Но как ваша рана, ваше сиятельство?

— Я поправляюсь понемногу, но нужно время... Мне сказали, что в день дуэли вы основательно пообедали?

— Я боялся, что это моя последняя трапеза...

— Пообедай я, как вы, я был бы мёртв, ибо пуля непременно задела бы кишки, а поскольку я ничего не ел, она лишь скользнула по ним, да и выскочила наружу.

Впоследствии я узнал, что утром, в день нашей встречи, Браницкий выслушал мессу и причастился.

Покинув его, я отправился поблагодарить великого гетмана графа Рыклинского, коронного судью — это он защитил меня от улан. Гетман принял меня довольно сурово, спросил, что мне от него нужно?

— Поблагодарить за ваше благородное вмешательство, ваше превосходительство, и пообещать быть впредь умнее.

— Это было бы недурно, сударь. Что до оказанной вам милости, вы обязаны ею не мне, а королю: если бы его величество вам не покровительствовал, я не колеблясь приказал бы вас обезглавить.

— Значит, вы, ваше превосходительство, не принимаете во внимание многочисленные обстоятельства, свидетельствующие в мою пользу?

— Какие там ещё обстоятельства... Вы дрались на дуэли — да или нет?

— Это верно.

— Вот видите... А закон действует формально.

— Закон запрещает открытую дуэль или проведённую на сходных условиях. В данном же случае я защищал свою жизнь, я отражал атаку. Надеюсь, познакомившись с делом, ваше превосходительство не возбудило бы судебного расследования.

— Честно говоря, я и сам не знаю, что сделал бы... Но зачем возвращаться к прошлому? Всё кончено. Раз его величество оказал вам милость, значит, вы заслужили её — и я вас с этим поздравляю... Доставьте мне удовольствие отобедать со мной сегодня. Мне искренне хочется доказать вам, что я не ощущаю по отношению к вам ничего, что не говорило бы в вашу пользу.

Заключив, таким образом, мир с правосудием, я отправился к воеводе Руси, который встретил меня с распростёртыми объятьями.

— Я приготовлю для вас комнаты в моём доме, — сказал он.

— Жена так любит ваше общество... Комнаты будут готовы принять вас недель через шесть.

— Я использую это время, ваша светлость, чтобы посетить Киев. Зять тамошнего воеводы, граф Брюль, усиленно приглашал меня совершить эту маленькую поездку.

— Поезжайте, поезжайте, вы поступите правильно. Ваше отсутствие охладит, быть может, мстительность целой толпы врагов, которых вы нажили себе из-за дуэли. Избави вас Боже от чего-либо подобного здесь. В следующий раз вам не выбраться живым и здоровым... А покамест — остерегайтесь, и не выходите пешком по вечерам...

Неделя была заполнена приглашениями на обеды и ужины. Вновь и вновь заставляли меня повторять рассказ об обстоятельствах нашего столкновения — вплоть до малейших подробностей. Иногда это происходило в присутствии короля, который делал вид, что не слышит.

Но вот однажды, когда я в десятый, быть может, раз начал свой рассказ в его присутствии, его величество неожиданно прервал меня.

— Господин Казанова, вы — дворянин?

— Нет, сир, я не имею этой чести.

— Ну, а если венецианский дворянин оскорбит вас — осмелитесь вы потребовать у него сатисфакции?

— Нет, сир, ибо он не примет вызова. Я предпочту сдержать мой гнев и дождаться удобного случая.

— Какого случая?

— Возможности выследить моего врага на иностранной территории — и там вынудить его драться на смерть...

Читатель захочет, быть может, узнать, виделся ли я с Бинетти? Единственный раз я встретил её у графа Мощинского — но она спаслась, завидев меня.

Я сказал Мощинскому:

— Как странно эта дама ведёт себя... За что ей на меня сердиться?

— За что?!.. Разве вы не знаете, что ваша дуэль, причиной которой была она, рассорила её с любовником?.. Браницкий ни разу не видел её с тех пор.

— Могу только одобрить поведение графа. Эта дама думала, вероятно, что её любовник сможет обойтись со мной, как с беднягой Томатисом...

Я совершил вместе с Кампиони упомянутую уже маленькую поездку. В моём кошельке было две сотни дукатов: половину составил подарок воеводы Руси, другую я выиграл. Детали этой поездки я обойду молчанием и перейду к причинам, вынудившим меня навсегда покинуть Варшаву и Польшу.

Когда я вернулся в столицу, там как раз принимали мадам Жоффрен, старинную возлюбленную короля. Отнюдь не претендуя на такое же внимание, я был до крайности удивлён тем, как нелюбезно встречали меня повсюду. Казалось, все поляки благородного происхождения сговорились адресовать мне одну и ту же сухую и невежливую фразу: «Мы полагали, что больше не увидим вас — зачем же вы вернулись?»

— Чтобы рассчитаться с долгами, — отвечал я всем, поворачиваясь к ним спиной.

Восторженность, объектом которой я был ранее, сменилась самой бесцеремонной холодностью; правда, я продолжал получать приглашения, но за столом никто ко мне не обращался.

Я повстречал воеводу Руси — он едва ответил на моё приветствие... Я увидел короля, но его величество даже не взглянул на меня.

Я спросил графа Сулковского о причине подобной перемены.

— Это черта нашего национального характера, — ответил он. — Мы крайне непостоянны, как вам, конечно, известно. Sarmatoruni virlus veluti exira ipsos[74]. Ваше благосостояние было бы упрочено, если бы вы сумели воспользоваться случаем, а теперь слишком поздно, и вам ничего не остаётся, в сущности, как...

— Как уехать, — прервал я его. — О, я потороплюсь, разумеется.

Когда я возвратился домой, мне передали анонимное письмо, написанное благожелательницей, сообщавшей мне о том, что, как она слышала, рассказали обо мне королю. Его величеству стало известно, писала она, что Казанова был заочно приговорён в Париже к повешению за присвоение значительной суммы денег из кассы лотереи; к тому же, в Англии и в Италии он был уличён в многочисленных мошенничествах; наконец, он был членом труппы бродячих комедиантов. Таковы были, в общем и целом, выдвигавшиеся против меня обвинения.

Что мог я ответить? Только одно: всё это — клевета, которую столь же легко выдумать, сколь и опровергнуть...

Конечно, я предпочёл бы покинуть Варшаву