Статьи и письма 1934–1943 - Симона Вейль

У меня, как и у Вас, есть достаточно причин думать, что наука входит в период кризиса, который еще тяжелее, чем кризис пятого века, и, как тогда, ему сопутствует кризис морали, преклонение перед ценностями чисто политическими – то есть перед силой. Новый феномен тоталитарного государства бесконечно усиливает опасность этого кризиса, грозя превратить его в агонию. Потому что, как мне кажется, из людей одни – мыслят и любят (сколько раз в Италии чтение надписей на плакатах живо приводило мне на память прекрасные слова, которые у Софокла произносит Антигона: «Я рождена разделять любовь, а не ненависть»38), а другие – преклоняют свою мысль и свои сердца перед силой, облеченной в идеологические одежды.

Если наша эпоха есть эпоха кризиса, сравнимого с кризисом пятого века, из этого с очевидностью следует, что необходимо предпринять усилие мысли, сравнимое с тем, которое сделал когда-то Евдокс39.

Относительно тоталитарного государства: я сочла Э. одержимым идеей нации не потому, что он много говорил об Италии, о дуче и т. д. (я сужу не по этим или по другим внешним признакам), а потому, что видела печать этой одержимости на мыслях, которыми он со мною поделился, на его суждениях, на всей манере его поведения. А также потому, что не обнаружила в нем никаких других увлечений, которые бы его занимали. Если я до какой-то степени ошиблась, то очень за него рада. Все, что мне хочется ему пожелать, – потому что его личность меня заинтересовала, – это чтобы, в силу дружбы между вами, Ваш энтузиазм по отношению к Платону передался и ему.

Вы ему показывали «Нуво кайе»? Я, кажется, говорила Вам о Детёфе40. Администратор больших электротехнических компаний. Человек широкого, свободного ума и редкой доброты. Я его очень люблю. Это он позволил мне стать рабочей, устроив меня на один из своих заводов, откуда я перешла потом на другой. Мы там были просто несчастными. Его доброта не распространялась на его рабочих.

Как Вы правильно отметили, «Электра» Жироду41 – не моя. Мне нравятся те же вещи, что и Вам. Центральная идея (повреждение совести) сильная и верная, но не разработана драматически, особенно во втором акте.

Ах, иметь бы мне энное количество жизней, чтобы посвятить одну из них театру! …А еще во мне живет замысел скульптуры – оттого, что я насмотрелась на них в Италии. Это статуя Справедливости. Стоит обнаженная женщина, колени ее подгибаются от усталости (в иные моменты я вижу ее на коленях, с цепями на ногах, но это не так выразительно в скульптуре), руки скованы за спиной, лицо, несмотря ни на что, совершенно светлое; она смотрит на весы (они изображены перед ней на горельефе); а весы держат одинаковые грузы на плечах разной длины – и склоняются на одну сторону…

Раз уж Вы готовы подружиться с моим другом Монтенем (еще один космополит!), тогда извольте полюбить и того, кто вдохновил его лучшие строки и к которому я привязана с еще большей нежностью, чем к нему, – Ла Боэси42, этого молодого стоика, будто сошедшего со страниц Плутарха.

«Илиада» в новом издании Бюде43 – далека, ах далека от уровня «Одиссеи», хотя и сильно превосходит прежние переводы. Если Вы ее будете покупать, купите на всякий случай и текст, и перевод. Кто знает?..44 Он совершенно не ритмизован и хотя довольно точен, но не всегда в достаточной мере передает изумительную мощь гомеровского языка и его простоту. Вы, вероятно, говорили мне именно об этом переводе? Откуда там возьмется другой?

Вопреки Вашим предположениям, это лето во Франции – спокойное как никогда. Политика совершенно никого не интересует – просто потому, что все устали: ею слишком много занимались в течение целого года. Я не вижу в этом ничего плохого; но – только бы боги не воспользовались случаем начать представление большой международной драмы!.. Ну а Вы… Вы – во всяком случае, сейчас – не годитесь в пушечное мясо. Тем лучше.

ΧΑΙΡΕ45

Симона Вейль.

[К письму приложены переводы больших фрагментов из «Государства» Платона и диалога Электры и Ореста из драмы Софокла «Электра», выполненные Симоной Вейль. – П. Е.]

Письма к Антонио Атаресу[22]

В начале февраля 1939 года, в ходе победоносного наступления франкистов в Каталонии, разбитые части республиканцев, а именно 26-я дивизия (иначе называемая «колонной Дуррути») и 24-я дивизия подполковника Гарсии Виванкоса, перешли границу Франции и сдали оружие французским властям. Оба формирования состояли из анархистов и воевавших в их рядах иностранных добровольцев. В крайне напряженной международной обстановке правительство Третьей республики интернировало всю эту массу – более 12 тысяч человек – здесь же, в Пиренеях, поместив их в лагерь Вернé, переоборудованный из военных складов (департамент Арьеж). Такой же прием ожидал и остальные полмиллиона беженцев из Испании, расселенных в двух с лишним десятках лагерей, преимущественно в зоне, прилегающей к испанской границе. С началом войны в эти лагеря стали свозить всех, кого власть считала «опасными для обороны страны и общественной безопасности». После капитуляции Франции и установления в ее неоккупированной зоне авторитарного режима маршала Петена лагеря стали орудием целенаправленной репрессивной политики, в значительной мере подчиненной интересам и целям Германского рейха.

Во время пребывания в Марселе Симона Вейль интересовалась судьбой заключенных в лагерях, отправляя туда посылки и переводы, делясь с несчастными всем, что имела сама, независимо от личных или политических симпатий. Сохранилась ее переписка с одним из таких людей – молодым испанцем по имени Антонио Атарес Оливан, заключенным в лагере Верне.

Антонио был ровесником Симоны: он родился 9 октября 1909 года в Альмудеваре, близ Уэски. Его отец, безземельный крестьянин, зарабатывавший на жизнь стрижкой овец, умер до начала гражданской войны. Примкнув к движению анархистов еще в 1930 году, в бытность солдатом срочной службы, Антонио в 1933 году принял участие в анархистском восстании, после разгрома которого дважды сидел в тюрьме «за сопротивление властям» и вышел на свободу лишь незадолго до франкистского путча. Трое братьев, вместе с ним вступившие в отряды анархистов, были захвачены в плен в ходе боев под Уэской и расстреляны в августе 1936 года; мать, после нескольких месяцев тюремного заключения, надломленная горем и, возможно, пытками, умерла в приюте для умалишенных. В живых остался только самый младший сын в семье, Хосе, но Антонио ничего не знал о его судьбе1.

Получивший дома лишь начальное образование, Антонио, имел поэтический склад души, много читал и