Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

Уже четверть часа Сеня дожидался Мурочку на указанной скамейке.

Белая ночь, тихая и теплая, вся в нежно-лиловых тонах, медленно и ласково отбирала небо и гладь пруда у золотисто-оранжевой вечерней зари.

Звуки оркестра едва-едва доносились до Сени.

Она придет сейчас, сейчас…

Он увидит ее глаза, ее бледное прелестное личико и… может быть, счастье вернется.

Наконец! Ее грациозная фигурка в темном костюме торопливым шагом идет к нему.

Он вскакивает, хватает ее ручки и прижимает к своим губам.

Эти ручки дрожат, она опустила голову, и большая черная шляпа совершенно скрывает ее лицо.

Она опускается на скамейку, дышит тяжело и с трудом, и вдруг истерическое рыдание вырывается из ее груди.

– Мурочка, милая, дорогая, – говорит Сеня, садясь рядом.

– Перестаньте… не плачьте… ах, боже мой! да что такое случилось? – Он совершенно растерялся и только все крепче и крепче сжимает дрожащие ручки.

– Я умру, умру, Сеня; я не хочу жить, не хочу!

– Родная… хорошая… да в чем дело… скажите… я для вас… возьмите жизнь мою… не плачьте, ради бога: вон какие-то офицеры идут.

Мурочка прижимала платок к губам, едва сдерживая рыданья.

– Мы виделись в гостинице два раза, потом он стал говорить, что дорожит моей репутацией… потом… он уехал на гастроли, и целый месяц ни одного письма… одна открытка, которую я могла бы показать всем… А теперь он вернулся и не пишет… и не едет… Сеня, я умру…

– Мурочка, он, может быть, не вернулся еще.

– Я узнала из газет, вот уже четыре дня… он на даче… в Озерках, я два раза ездила… не застала. Я оставила письмо, я написала, что не могу жить без него… что я отравлюсь, а он и сегодня не приехал. Наверное, эта женщина перехватила письмо. Я не запечатала, потому что она дала мне только бумагу, а конверта у нее не было…

И она опять залилась слезами.

– Мурочка, может, он занят чем-нибудь, у него нет времени.

– Нет! Я чувствую… Сеня, голубчик, у меня к вам такая большая просьба.

Я понимаю, что это жестоко заставлять вас… но мне больше не к кому обратиться, а если он не придет, я умру! Поезжайте к нему, отыщите его, скажите… что если… если… у меня яд… сулема.

– Мурочка, ради бога, что вы говорите, – в ужасе восклицает Сеня.

– Нет, Сеня, это решено. Моя жизнь разбита… мне не для чего жить: и все эта проклятая женщина! Она хочет его удержать… она… Сеня, если вы еще любите меня хоть немного, пойдите, скажите ему, чтобы он пришел, хоть последний раз, хоть объясниться.

И Мурочка с тихим плачем прижалась к плечу Сени.

Сеня тихо обнял ее, согревал ее холодные руки, сердце его разрывалось от ревности, жалости и негодования.

Как велика его любовь к этой доверчиво прижавшейся к нему дорогой девушке.

Он пойдет, пойдет к Подгуре и притащит его к ней, живого или мертвого.

Рвется его сердце от ревнивой боли, но он сделает все, только бы была она счастлива, только бы не отогнала его и позволила остаться хоть другом, хоть братом.

Он теснее прижал к себе ее тоненькую талию.

Они оба молчали, а лиловые сумерки ночи охватили и небо, и пруд.

На другой день Сеня приехал в Озерки около часа. Дорога до дачи Подгуры показалась ему ужасно длинной, и он злился, что не взял извозчика.

Он вошел на террасу, прошел гостиную, не встретив никого.

Анатолий Петрович сидел в кабинете, подперев свою кудрявую голову и устремив глаза в окно, где ветви липы, колеблемые тихим ветром, роняли свои бледные, маленькие цветы на подоконнике. Всегда свежее, румяное лицо Анатолия Петровича бледно и как-то осунулось. Он глубоко задумался и вздрагивает, когда Сеня отворяет дверь.

– Сеня! Друг! – протягивает он обе руки вошедшему. – Где пропадал? Да что это с тобой?

Сеня стоит неподвижно, закусив губы и заложив руки за спину.

– Я, Анатолий Петрович, пришел поговорить с вами. – И голос его срывается.

– Анатолий Петрович? Вы? Объясни мне, что это значит?

– Я всегда считал вас за честного человека, господин Подгура, но вы… вы… что вы сделали с девушкой? – спрашивает Сеня дрожащим голосом.

– Ах! Ты об этом! – со стоном вырывается у Подгуры, и он опускается на стул. – Не говори, братик… сам вижу, чувствую… подлец я. Сеня!

– Нет, это возмутительно, не могу я слышать, когда человек говорит: «я подлец». Словно насмехается в лицо тебе. Вот я, мол, подлец и делай со мной, что хочешь! Ответственность, ответственность точно снимает с себя. Нет! Ты не смей быть подлецом, слышишь, не смей подлецом быть! Тебе отдала девушка, и какая девушка, всю свою жизнь, всю свою любовь! Смеешь ли ты быть подлецом, после этого? Этой любовью другой человек, может, жил, дышал! А ты? Погубил, бросил!

Сеня весь дрожал и сжимал кулаки.

– Что же мне делать, Сеня, скажи сам, что? Я готов, чем хочешь, искупить вину мою, – тихо заговорил Подгура, – хочешь, будем драться на дуэли, хочешь, я сам застрелюсь?

– Что ж, ей легче будет от этого? – топая ногой, кричит Сеня, – ты не смеешь ее так бросить, иди к ней! Она страдает, мучается, она близка к самоубийству!

– Не могу, Сеня, не могу, хоть зарежь, если бы ты знал, как она мне противна!

Противна? Она? Чистая, добрая, умная?

И Сеня во все глаза смотрел на Подгуру.

– Да, противна! – восклицает тот с отчаянием. – Пойми – физически противна!

Физически противно – это грациозное изящное существо!!! Его любовь, его мечта, его белая бабочка.

Он смотрит на Анатолия Петровича широко открытыми глазами и мнет угол скатерти.

– Ты с ума сошел, – бормочет он. – Она такая милая, умная, прелестная девушка.

– Милая – верю. Сеня, но прелестная… она для вас всех – прелестная, я не спорю: вы ее видите в развевающихся легких платьях, в красивых спортивных костюмах, в локонах… А если это все снять! Как очутился передо мной заморенный цыпленок на худеньких, синеньких ножках, с жалкими маленькими тряпочками вместо бюста…

– Молчи! Циник! Негодяй!

Сеня хватает стул.

– Довольно, Сеня, – говорит Подгура, вырывая у него стул. – Чего ты от меня хочешь? Я уже предлагал тебе дуэль, самоубийство…

– Я ее спасти хочу! Пойми, я бы сейчас, сию минуту, женился бы на ней, если б она захотела.

– Сеня! Друг! Умница! Все спасено!..