Побег - Олег Викторович Давыдов

— Если он выйдет, то тут же найдут его труп, — объяснила мне дама.

— Где?

— Ну, вот хотя бы там. — Она указала пальцем на тротуар перед Американским посольством, и я уже не удивился тому, как мы быстро оказались здесь.

— Он хотел всех уничтожить… я знаю — всех! — вскричал Сверчок и добавил, указывая пальцем через плечо: — Кроме нее.

Ох, мешает мне этот дурак — ужасно мешает! — не могу я говорить с дамой, когда за рулем мертвец.

— Вот что, Сверчок, остановись на минуту: мы тебя засунем в багажник, и я поведу сам.

— Нет, нельзя!.. — воскликнула дама.

— Нельзя, — подтвердил и Сверчок, потом брякнул, снова не к месту: — Она была любовницей Бенедиктова.

— Вы? Бенедиктова?

— А что тут такого?

— Но ему же ведь тысяча лет…

— А хоть бы и так, какое вам, собственно, дело?

— Я посадил двух птиц в одну клетку, — опять встрял Сверчок, — я боялся за Лику и посадил ее птицу к ней в клетку… — И он снова ткнул пальцем в сторону странной моей незнакомки.

Ах вот оно что! — остроумно, читатель, не правда ли? — бедняга боится за Лику, которую грозный Фалуша уже подготовил к закланию, и решает спасти — не тело ее, так хоть душу — прячет ее путем, так сказать, трансплантации в чужую клетку. Но смотрите–ка, как хорошо объясняется двойственность этой любовницы Фала. Молодец!

— Молодчина, Сверчок.

— А сам я влез в клеточку Лики (теперь Лика — я) и умер для Бенедиктова…

— Еще остроумней! Ты прямо пастушек Думузи, а Лика — Истара…

— Я любил ее…

— Это понятно, но что с твоим телом?

— Не знаю.

— а с вашим?.. (Это, читатели, к даме)

— Не знаю.

— Но вы–то хоть живы?

— Ни жива, ни мертва.

— От страха?

— Перестаньте же! — это серьезно…

* * *

И так далее — большего я от них ничего не добился. Но как ловко и вовремя все–таки я изъял из игры эту Лику — поразительно!

У Колхозной Сверчок остановился. «Реквием» заканчивался утомленно и вкрадчиво — «Libera me»… Часы над метро, конечно же, показывали три.

Читатель видит, что после этой полуторачасовой поездки я так ровным счетом ничего и не добился — ни в каком смысле! — все только запуталось. Единственно, все–таки меня задела фраза Сверчка, насчет того, что Бенедиктов это какой–то Кощей Бессмертный, — то есть, что? — древний Кронос? О, это очень похоже на правду. Ведь и фамилия Бенедиктов, я думаю, не настоящая, а, скорее, какой–нибудь псевдоним — маска, скрывающая зверскую харю, шляпа на его трофической язве.

Выходя из машины, я заметил, что на счетчике набежало шесть рублей шестьдесят шесть копеек.

— Я тебе что–нибудь должен, Сверчок?

— Э, да брось…

— Ладно, прощайте.

Я хлопнул дверью, перешел дорогу и тут встретил того самого человека в белом плаще, любителя Кафки и кофе, которому я давал закурить на Самотеке, — он как раз докуривал мою сигарету, бросив окурок, взглянул на меня удивленно, кивнул (теперь–то уж он меня точно запомнит); я ответил улыбкой, и мы разошлись.

* * *

Подытожим немного. По какой–то причине я попал под власть Бенедиктова. Я постоянно пасовал перед его магическим хамством, был слаб и мучился этим, боролся и проигрывал… Позднее, я съездил ему по роже, и это освободило меня. Я стал вновь самим собой, но!…

Впрочем, я хоть чувствовал себя уже освободившимся от давления Фал Палыча, все–таки побаивался еще косвенных его влияний. Ведь право, читатель, оставляя в стороне Теофиля, способного прямо–таки проникнуть в наше сознание и мыслить нами, — оставляя его в стороне, рассмотрим еще одну возможность быть марионеткой.

Мы ведь все слишком часто находимся под чужим влиянием — и вы, и я, — я уж не говорю о таких людях, как наш придурковатый литератор Евгений Марлинский, который просто даже не знает, откуда у него в голове что и берется (я выше немало об этом писал), — не знает, болтается по воле всех ветров и течений, как кусок дерьма в проруби. Но ладно там Женя. А я? Разве всегда я могу знать основания моих поступков? Никак! А ведь иногда знать это бывает просто необходимо — когда приходится как–то поступать, когда приходится выбирать между чем–то и чем–то. Почему? а потому, что часто бывает очень нужно, чтобы это был именно твой выбор, а не чей–то еще. Потому что от этого часто зависит твое самочувствие. Твое уважение к себе, выбирающему. Твое чувство собственного достоинства, без которого, как ни крути, а человек жить не может.

Хорошо еще, если ты полный идиот, вроде Сверчка или Жени, — если тебе даже и в голову не приходит, что тобой могут незаметно руководить в твоем выборе, водить тебя за нос, выбирать за тебя, — хорошо тебе тогда, читатель, ибо ты думаешь, что поступаешь ты сам, и тебе хорошо.

Ну а если тебе незаметно внушат, что поступить нужно так, а не иначе? Если за тебя уже выбрали, и ты — только кукла, — тогда что? и ты, к тому же, подозреваешь, что ты только кукла. А поступать надо. Но ты подозреваешь, что тот выбор, к которому ты склоняешься, тебе внушен. Что это не ты выбираешь, и даже: пусть тебе правильно внушили — именно так ты и должен поступить и как раз так бы и поступил без всякого внушения со стороны — что тогда? Поступать, как внушили? а где же твое собственное человеческое достоинство? — твоя самость. Как ей быть? Поступать противоположным тому, как тебе внушили (ты думаешь), образом? — но он же правильный; и потом, ты тогда все равно под влиянием, хоть и косвенным. Так, может, не поступать совсем? — но поступать надо (не говоря уж о том, что твой непоступок может вдруг обернуться внушенным поступком). Ага! — осознать необходимость и выбрать, согласно ей, самому? Но мы же не всё знаем и вряд ли можем всё осознать…

Что уж там! — вы прекрасно ведь понимаете, что сейчас речь идет о внушениях и необходимостях такого вот рода, как у меня с Бенедиктовым, — «вопрос по типу быть или не быть на уровне засорившегося унитаза», как программно заметил Марли в своей биографии. Быть или не