Выбор - Галина Дмитриевна Гончарова

Одна ли она была, а может, и еще кто?

Откуда она взялась, такая-то?

Сколько на Любаву боярышня смотрела, но не тянет от царицы черным сильно! А ведь ворожить она должна постоянно, вот по пальцам посчитать за время смотрин, так боярышня Утятьева Федора к себе пригласила, водой напоила, а у него припадок случился.

Тогда Устинья и не поняла, от чего помогала, потом сообразила.

Зелье ему дали, приворотное, и готовила то зелье сильная ведьма. Непростая, уж всяко,

Любава? А где она его готовить будет? Чай, в палатах царских ведьмин котел не стоит, не побулькивает, Устинья б его и в подвалах, и в ходах тайных почуяла. Ан — нет его!

В город выходить, там что-то делать?

Можно бы, да сложностей много будет.

Итак, Анфиса и зелье приворотное. На Марфе порча. Вивею и считать не надобно, та сама дура гольная, сама яд добыла, сама и попалась, сама теперь в монастырь отправится. На Устинью жемчуг заговоренный на Федора, тоже не с неба свалился.

Три случая за время отбора, а сколько еще было? Сколько будет потом?

Есть ведьма, еще как есть, да где-то в другом месте, где не видно ее и не слышно, а она своим черным делом занимается.

А ежели так подумать, Ирина Захарьина… пусть Ирина будет, непривычно россам имя Инесса, откуда взялась она? Одна ли она была в семье, а может, сестра у нее была? Брат?

Черной Книге то безразлично, женщина ли, мужчина, ей кровь важна. Так-то ей и Федор овладеть сможет.

Дверь стукнула, Устя обернулась.

Вот ведь… помяни черта, и серой запахнет! Стоит Федор, на нее смотрит жадно.

— Устенька!

Устя глазами поискала что потяжелее, на столе блюдо серебряное с яблоками заметила, к нему поближе придвинулась.

Ежели что…

Получит царевич по головушке со всем Устиньиным уважением. Даже дважды.

— Чего тебе, царевич? Со свадьбой поздравить? Так поздравляю, рада я за тебя, и за сестру рада, счастья вам, да деток здоровых побольше.

Федор иронии не распознал, яда в словах Устиньи не почуял, вспыхнул от гнева.

— Не надобна мне Аксинья! Ты мне нужна, понимаешь⁈ Ты!

Устя только плечом повела.

— Уж прости, царевич, а только ты на Аксинье женишься. Сам так выбрал, сам и радуйся.

Федор Устинье в глаза заглянул просительно.

— Обижаешься? Устенька, да не думай ты об этой дурочке! Неважна она! Жениться придется мне, так уж мать договорилась, а только тебя я одну любить буду! Что мы — хуже франконов да лембергов? У их королей жена — брак династический, а по любви завсегда фаворитки были, и весили они куда как поболее королев, и к их словам прислушивались…

— Ты мне, царевич, блуд предлагаешь, правильно поняла я?

Был бы Федор поумнее, он бы и глаза заметил сощуренные, и ухмылку злую, и руку, к голику* протянутую.

*- голик — веник без листьев, прим. авт.

Федор не заметил, оскорбился даже, экие вы, бабы, непонятливые!

— Я тебе не блуд предлагаю, а любовь свою! Ты мне ближе жены любой будешь!

А вот веником его никогда не били. Как еще Устинья глаза ему не выстегнула, разъярилась боярышня знатно, заорала на весь терем.

— Любовь, значит⁈ На сестре моей жениться, меня в постель таскать⁈ Чтобы я и ее предавала⁈ Чтобы дети мои ублюдками были⁈

А голиком-то больно. Он же без листьев, прутья что розги… Федор и ахнуть не успел, как в коридор выскочил, ноги умнее головы оказались. Лучше у бабы, когда она в таком настроении, на дороге не стоять — прикопает. Может и голиком, а может, и за лопатой сходить не поленится.

Голик ему вслед полетел, ожег больно.

— Хоть ты и царевич, а только не обессудь — в следующий раз голову отверну!

И верилось!

Ой как верилось!

А вот мстить и ругаться все равно не хотелось, восхищаться разве что!

Какая женщина!

Ах, какая потрясающая женщина!

Точно, его будет! Не злилась бы она так, когда б не ревновала, а она и злится, и ревнует, и всяко…

Федор почти и не обиделся даже.

Хороша!

* * *

А по снегу летел бодро и весело санный обоз.

Летел в Россу, вез с собой купленные Истерманом вещи, книги вез, коллекции разные, мощи вез…

И никому не ведомо было, что ехала в санях на Россу смерть. Тихая, страшная, что стоит лишь коснуться одного из предметов — и вырвется она наружу, и пойдет гулять, выкашивая города и села, и не будет от нее спасения.

Волхвы помогли бы, да ведь и волхвы не всесильны! И они везде не поспеют, всем и сразу-то не помогут…

Истерману — что?

Он свое черное дело сделал, да и остался в Джермане, еще чего прикупить, да как реки вскроются, тоже на Россу отправить. Деньги есть у него, куда торопиться? Надобно лучшее отобрать, да поторговаться, да по стране поездить…

Истерман планировал на Россу приехать, когда уйдет смерть, сама она уходит. Сама вспыхивает, сама исчезает, так-то.

Он подождет.

И Орден подождет.

И ведьма…

У всех были свои планы, а в палатах царских к свадьбе спешно готовились, и плелось кружево судьбы, и постукивали коклюшки все чаще, все звонче.

Сидела у окна Устинья, дочь боярская, на снег смотрела.

Три дня уже осталось ей продержаться, три дня всего, да не о том она думала.

Сидела, смотрела на снег — и чуялось ей недоброе вдалеке, да вот беда — не обучена она, понять своих ощущений не могла…

И Велигнев чуял.

Знал, что наползает на Россу что-то страшное, и готовился, как мог. Помощь послал, весточку подал, клич среди своих кинул…

Оставалось ждать совсем недолго, еще и снег потаять не успеет, как начнется.

Пусть открывается враг, пусть приходят. Велигнев был готов и к бою, и к смерти. А готов ли к ней враг? Волхв обязательно проверит.

И шелестела листва в роще Живы, и сидела на пне Добряна, о своем думала. Вначале, когда услышала она известия из палат государевых, не поверила ушам своим. Потом уж Агафья примчалась, успокоила ее.

А все одно Добряне страшно было.

Она тоже неладное чуяла, только не знала откуда угроза придет.

Наверное, счастлива была только царица Любава. Ее-то все устраивало, она и сына женит удачно, и Борис покамест жениться не собирается, есть у нее время.

Планы —