Моя жизнь. Моя вера - Махатма Ганди

судьей, начальником полиции – и мной установилось нечто вроде дружественных отношений. Я мог на законном основании протестовать против предъявленных мне требований. Вместо этого я принял их и относился к должностным лицам вполне корректно. Они видели, что я совершенно не собирался оскорблять их лично, а хотел только оказать гражданское неповиновение их приказаниям. Они облегченно вздохнули и, вместо того чтобы мешать, стали помогать мне и моим товарищам в наших усилиях поддержать порядок в толпе. Однако присутствие этой толпы наглядно показывало чиновникам, что их власть поколеблена. Народ утратил на какой-то момент всякий страх перед возможным наказанием и покорялся только силе любви, которую проявлял их новый друг.

Необходимо заметить, что в Чампаране меня никто не знал. Крестьяне были поголовно неграмотны. Чампаран, расположенный к северу от Ганга, у подножия Гималаев, вблизи Непала, отрезан от остальной Индии. О Конгрессе в этих местах редко кто имел понятие. Даже те, кто краем уха слышал о Конгрессе, боялись не только участвовать в работе Конгресса, но даже упоминать о нем. А теперь члены Конгресса вступили на их землю, хотя и не от имени Конгресса, но зато с гораздо более реальными задачами.

Посоветовавшись со своими товарищами, я решил ничего не предпринимать от имени Конгресса. Нам нужна была работа, а не название, сущность, а не тень. Само же слово «Конгресс» было bête noire[17] для правительства и поддерживавших его плантаторов. Для них Конгресс был синонимом адвокатских пререканий, юридических уловок для нарушения закона, синонимом анархических и террористических преступлений, лицемерия и дипломатии. Нам нужно было рассеять их ложное представление. Поэтому мы решили не упоминать о Конгрессе и не знакомить крестьян с организацией, называвшейся «Конгресс». Будет вполне достаточно, думали мы, если они осознают смысл существования Конгресса, последуют его духу, а не букве.

Поэтому ни открыто, ни тайно не были посланы эмиссары от имени Конгресса, которые могли бы подготовить почву для нашего появления. Один Раджкумар Шукла не мог снестись с тысячами крестьян. Никакой политической работы среди них не велось. Они не знали, что делалось вне Чампарана, и все же приняли меня как старого друга. Не будет преувеличением, если я скажу, что при этой встрече с крестьянами я оказался наедине с Богом, ахимсой и истиной.

Рассматривая титул «махатма» в таком понимании, я вижу в нем только любовь к людям. А это, в свою очередь, не что иное, как выражение моей непоколебимой веры в ахимсу.

Эти дни, проведенные в Чампаране, – незабываемое событие в моей жизни. Они были праздником для меня и для крестьян.

По закону суду подлежал я, но на деле под судом оказалось правительство. Комиссар округа в сети, уготованные для меня, поймал правительство.

XV. Дело прекращено

Суд начался. Государственный защитник, судья и остальной судебный персонал сидели как на иголках. Они были в замешательстве и не знали, что делать. Государственный защитник упрашивал судью отложить дело. Но я вмешался и просил судью не откладывать, так как признаю себя виновным в неподчинении приказу уехать из Чампарана, и прочел коротенькое заявление, гласившее:

«С разрешения суда я хочу сделать это коротенькое заявление, чтобы объяснить, почему я решился на такой серьезный шаг, как явное неподчинение предписанию, караемое по статье 144 Уголовного кодекса. По моему скромному мнению, вопрос заключается в расхождении во взглядах местной администрации и моими. Я приехал сюда с намерением послужить гуманности и нации. Я сделал это в ответ на настоятельную просьбу приехать и помочь райятам, которые жалуются, что плантаторы индиго плохо обращаются с ними. Я не мог оказать помощи, не изучив вопроса. Поэтому я приехал, думая, что могу рассчитывать в этом деле на содействие властей и плантаторов. Других мотивов у меня не было, и я не думаю, чтобы мой приезд мог в какой-либо степени нарушить общественный порядок и повести к убийствам. У меня имеется в этом отношении значительный опыт. Но власти рассудили иначе. Я вполне понимаю их затруднительное положение и признаю, что они могли действовать только на основании полученной ими информации. Моим первым движением, как уважающего законы гражданина, было повиноваться сделанному мне предписанию. Но я не мог этого сделать, не совершив насилия над своим чувством долга по отношению к тем, ради кого я сюда приехал. Я чувствую, что могу служить им, только оставаясь в их среде. Поэтому добровольно уехать я не могу. Попав в столь затруднительное положение между двумя обязанностями, я решил возложить ответственность за свой отъезд на правительство. Я вполне сознаю, что человек, занимающий в общественной жизни Индии положение, подобное моему, должен служить во всем примером остальным. Мое твердое убеждение заключается в том, что при сложной обстановке, в которой мы сейчас живем, единственно правильным и честным образом действий для уважающего себя человека будет поступить так, как я решил, то есть беспрекословно подчиниться наказанию за неповиновение властям.

Я решился сделать это заявление не в надежде смягчить наказание, а чтобы показать, что я пренебрег предписанием не из-за отсутствия уважения к законной власти, а во имя подчинения высшему закону нашего бытия – голосу совести».

Никаких оснований откладывать слушание дела больше не было, но, так как судья и государственный защитник были застигнуты врасплох, дело все-таки отложили. Тем временем я подробно телеграфировал обо всем вице-королю, друзьям в Патну, а также пандиту Мадану Мохану Малавия и другим.

Прежде чем я мог явиться в суд для получения приговора, судья опубликовал предписание вице-короля прекратить возбужденное против меня дело. Коллектор одновременно сообщил мне, что я могу продолжать начатое мною обследование и рассчитывать в своей деятельности на всяческое содействие со стороны властей.

Такого быстрого и благополучного исхода дела никто из нас не ожидал.

Я навестил коллектора мистера Хейкока, по-видимому хорошего и справедливого человека. Он заявил мне, что я могу получать все необходимые мне документы и бывать у него, когда мне захочется.

Индия получила, таким образом, первый наглядный урок гражданского неповиновения. Вся эта история обсуждалась и устно, и в прессе, и мое обследование приобрело неожиданную популярность.

Для моего обследования было крайне важно, чтобы власти оставались нейтральными. Вместе с тем оно не нуждалось в поддержке газетных репортеров и газетных передовиц. В самом деле, положение в Чампаране было настолько щекотливым и сложным, что слишком энергичная критика или сильно приукрашенные отчеты могли бы только повредить делу. Поэтому я написал редакторам главных газет и просил не посылать репортеров, обещая сам доставлять нужную информацию и держать их в курсе дела.

Я знал, что