Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Этой же садовой дорожкой мы приходим на террасу, просторную, охваченную с трех сторон невысоким каменным бортом. Я вспоминаю, что именно здесь Чичерин уединялся с Ллойд-Джорджем, когда беседа становилась особенно конфиденциальной.

«Когда во время перерыва в последний день совещания на вилле Албертис я сидел с ним на террасе, — вспомнил Георгий Васильевич позже, — он сказал мне, что теперь он видит, что созыв Генуэзской конференции был преждевременным...»

То, что названо виллой, по сути своей дворец, и об этом прежде всего свидетельствует первый этаж виллы, где расположены его представительские залы. Великолепный большой зал, зал-диво и по своим пропорциям, и по стенной живописи, и по лепному орнаменту, и по просветам, искусно вписанным в стены и дающим так много света, что залу позавидует день.

Человек в ливрее вносит поднос с кофе, и пока мы пьем его, хозяйка берет с кафедры, сделанной в виде колонны, книгу почетных гостей дома. Мы нашли в этой книге все большие имена дипломатической Генуи. Все. Признаться, у меня было ощущение гуда, когда на приятно шершавом поле толстого ватмана я увидел собственноручную подпись советских дипломатов.

Г. ЧИЧЕРИН, народный комиссар по иностранным делам;

Л. КРАСИН, народный комиссар внешней торговли;

М. ЛИТВИНОВ, заместитель народного комиссара по иностранным делам.

Да, мы знали, что поворотное событие в Генуе произошло на вилле Албертис, и не было причин не верить этому, но эмоциональным доказательством этого факта были три имени, увиденные на белом поле книги. И пусть шесть строк, которые легли на твердый ватман, не открывали никаких Америк, самая встреча с этими именами под крышей этого дома была радостной. На одной из страниц торжественное течение книги нарушено примитивной кляксой — оказывается, кляксу посадила жена немецкого делегата.

— Не могу себе простить, что подпустила ее тогда к книге, — произносит госпожа д’Албертис возмущенно и, заметив мою улыбку, смеется сама. — Вы хотите сказать, что женщина упрямее в своей неприязни, чем мужчина? Пожалуй, мужчине было бы достаточно полувека, чтобы забыть это...

А между тем мы продолжали осмотр виллы, в частности тех ее апартаментов, которые были связаны с переговорами. Дверь из зала налево вела в столовую. По словам хозяйки, обеды, которые давал Ллойд-Джордж, происходили здесь. Направо из зала — дверь в кабинет. Кабинет точно повторяет размеры столовой и, как столовая, высок и светел, но кажется небольшим. Стену рядом с входом в кабинет занимает фреска: «Парис выбирает возлюбленную». Мы заметили, как посветлела хозяйка, взглянув на картину:

— Эта картина была предметом неизменных острот дипломатов, — произнесла хозяйка не без улыбки. — Однажды, когда единоборство за столом достигло своего накала, Ллойд-Джордж, который, как известно, был порядочным остряком, шевельнул седой бровью и, взглянув на картину, спросил коллег, сидящих за столом: «Вы одобряете выбор Париса?» Последовал дружный смех. Очевидно, без этой фразы Ллойд-Джорджу не разрядить было напряженности. «Я бы на месте Париса, — заметил Ллойд-Джордж за всех, — сделал другой выбор: вот та крайняя справа мне больше по вкусу. А вам?»

Трудно сказать, какой смысл вложила хозяйка старой генуэзской виллы в рассказ о Парисе и Ллойд-Джордже. Казалось, что она обратилась к воспоминаниям не случайно. Если картина трактовала проблему счастливого выбора, то эта проблема действительно имела место на переговорах, происходивших на вилле Албертис. Она, эта проблема счастливого выбора, вставала и перед Ллойд-Джорджем и перед Чичериным. Не знаю, угадал ли Чичерин, кому был склонен отдать предпочтение британский премьер, приглашая советских дипломатов на виллу Албертис. Однако Ллойд-Джордж определенно не распознал, к какому решению, если говорить о перспективах выбора, должен был прийти советский министр иностранных дел.

Собственно, за ответом на этот вопрос не надо было идти далеко: подписание договора в Рапалло было не за горами.

11

Ночь с 15 на 16 апреля 1922 года.

В этот раз дипломаты собрались у Чичерина, когда большие напольные часы, стоящие в вестибюле отеля, пробили час ночи.

— Итак, Ллойд-Джордж полагает, что советским делегатам вообще не надо было приезжать в Геную, — заметил Чичерин, прихлебывая горячий чай — стакан чаю был спасительным, он помогал обрести тонус. — В самом деле не надо?

Наверно, то, что предстояло решить сейчас делегатам, напоминало шахматную партию, трудно разыгранную и прерванную в весьма сложном положении для одной и другой сторон — требовалось найти окончание.

Чтобы отыскать путь к выигрышу, иногда полезно воссоздать, как партия развивалась.

Итак, делегация приехала, чтобы найти общий язык с Антантой («Мы с самого начала заявляли, что Геную приветствуем и на нее идем...» — сказал Ленин).

Союзники осложнили переговоры, поставив вопрос о долгах.

Тогда советская делегация выдвинула контрпретензии с очевидным намерением вынудить союзников снять вопрос о долгах и продолжить разговор на равных.

Союзники повели себя так, точно намереваются хлопнуть дверью. («В таком случае вам вообще не стоило приезжать в Геную!») Они повели себя так, полагая, что поставят русских в безвыходное положение.

На этом партия прервалась.

Возникает вопрос: в такой ли мере положение русских безвыходно, как полагают союзники?

А если не так, то какое решение избрать?

Совещание, которое созвал Чичерин в тот полуночный час, должно было решить этот вопрос: «Какое решение избрать?»

Вопрос кардинальный — успех генуэзской миссии.

Какое же решение?

Наша делегация встала перед необходимостью принять рапалльский вариант Генуи.

Этот ход был у советских дипломатов в резерве.

Прибыв в Геную, наши дипломаты продолжали поддерживать отношения с немцами. Чичерину было известно, что союзники и в Генуе относятся к немцам, как к побежденным. Больше того, Антанта держала их здесь в черном теле. Следовательно, психологически Антанта способствовала тому, чтобы немцы обрели общий язык с русскими. Разумеется, немецкая делегация состояла из людей разных. Там были свои пацифисты и свои «грубые буржуа»: фон Мальцан — на одном полюсе, Ратенау — на другом.

В том, как Чичерин обратился к немцам с предложением начать переговоры о договоре (полуночный звонок, приглашение прибыть в «Палаццо империале»), была и уверенность в успехе дела и, пожалуй, некоторая дерзость. Если говорить об уверенности, то она могла опираться лишь на точное знание настроений немецкой делегации. Что же касается дерзости, то надо знать корректность Чичерина и его такт, чтобы понять: наверное, эти чрезвычайные меры дались ему нелегко.

Итак, в повестку