Свой остров - Ааду Хинт

— Мама, мама! — позвал он.

— Чего кричишь? — промычал с соседней койки Рутс.

— Принеси попить, — попросил Эрик.

Напарник по вахте зажег свет и протянул ему ковшик. Затем Эрик вновь метался между сном и явью. Был день, была ночь, то в кубрик собиралось много людей, то он оставался вдвоем с Бу‑Бу. Однажды обезьянка сумела освободиться от цепочки. Она беспокойно носилась по кубрику, наконец забралась на койку Эрика, обнюхала его лицо и попыталась стянуть одеяло.

— Уйди, Бу‑Бу, — устало попросил Эрик.

Обезьянка посмотрела на него странными черными глазами, сердито фыркнула и прыгнула к иллюминатору. Теперь Эрик видел только красноватый зад Бу‑Бу. Пришлось подняться, Бу‑Бу сдвинулась чуть в сторону, и они оба тоскливо смотрели сквозь небольшой иллюминатор на Африку. Выступающий далеко в реку причальный мостик, снующие негры, белеющие на берегу под солнцем высокие кучи арахиса, будто конические пирамиды, хижины туземцев, рядочек пальм и несколько белых домов европейцев.

С каждым днем пароход все глубже погружался в воду, поднимался частокол деревянных перекрестий причала — линия обзора у Эрика все больше сужалась. Тропическая лихорадка, начавшая было отступать, вдруг сделала новый недобрый скачок. Первый штурман Тянак приходил дважды на дню мерить температуру и давал лекарство. Капитан привел доктора. Тот решил, что дело very bad, и хотел отправить матроса в больницу. Но погрузка заканчивалась, негры быстро справились со своей работой, и на утро было назначено отплытие. Эрик сказал, что лучше умрет на пароходе, чем останется в Африке больным.

Наступил вечер. С реки, с негритянских каноэ донеслось долгое и протяжно-грустное, гортанное пение. Эрик отыскал кошелек и протянул Рутсу пять шиллингов. Не купил Лине деревянного идола, может, раздобудет, у них тут есть такие поделки.

То была люлька, в которой он раскачивался, голова и ноги попеременно касались потолочных щипцов. Где-то что-то шумело, и где-то что-то ритмично пульсировало.

Ему было хорошо. Казалось, кто-то словно бы вскидывал его все выше. Становилось яснее, светлее. И когда он открыл глаза, то увидел, что лежит в чистом, полном воздуха помещении, которое тоже то взмывало вверх, то опускалось.

Открылась дверь, и вошел дюжий, широкоскулый человек.

— Ну вот, опять белый свет видишь, — голос у капитана был густой и дружелюбный.

— Порядок.

— Вот и хорошо, теперь проси назад проездной билет.

— Проездной билет?

— Так ведь собрался отдавать концы. В Батхуре доктор сказал, что надежды нет.

Он подсунул свою большую сильную руку под плечо Эрику, поправил подушку и поставил градусник. Потом взял запястье и начал считать пульс.

— Ничего, ничего, поправишься. В этом аду они не смогли бы сохранить тебе жизнь. В позапрошлую зиму оставил тут одного кочегара, потом вдогонку прислали свидетельство о смерти, счета за лечение и за гроб.

Эрик посмотрел на крашенный белым потолок и на удивление чистые коричневые стены. Это была каюта самого капитана.

В дверь постучали. Вошел стюард, в белом пиджаке, на правой щеке след старой, полученной в драке раны. Кланяющийся, покорный, словно официант. Никто бы не сказал, что он выступал за нормы Союза моряков.

— Господину капитану накрыть ужин в салоне или принести в каюту?

— Несите сюда. Сок для него есть? — Капитан указал на Эрика.

Стюард принес еду на двоих. Эрик был не в силах идти к столу. Юрис усадил его на койке и стал кормить, как ребенка.

...Счастье, что негры на этот раз так быстро справились с погрузкой; если бы прошла неделя или полторы, как иногда бывало, то косточки его уже гнили бы здесь. Говорят, здесь за два года человек превращался в тлен, в Эстонии червям лет пять приходится глодать. Теперь в Лас Пальмасе загрузятся углем — и прямым ходом в Данциг. Бывал ли там Эрик раньше? Африка на этот раз осталась неувиденной, но ничего, успеется, если только душа в теле сохранится...

Ночью Эрику было опять худо. Он бредил, и температура поднялась до сорока. Под утро его бросило в пот, и тогда вечерние скачки температуры поуменьшились.

Чем больше он выздоравливал, тем неопределеннее становилось его положение. Он увидел своего кровного брата другими глазами — никакой он не буржуй. И вместе с тем было странно, когда приходил стюард и обслуживал его, помощника кочегара, как господина, а мессбой готовил ему ванну. На два кубрика для тринадцати человек не было ванны, а тут ванной пользовался один капитан.

Юрис, казалось, угадал его сомнения.

— Ну что, неудобно? — спросил он.

— Да нет, слишком удобно.

— Стыдишься стюарда, на рождество оба были в одной компании, требовали зарплаты по нормам Союза моряков. Теперь неловко из-за того, что я считаю тебя своим?

...Своим? Почтение, родственные чувства и чувство отчуждения — все перемешалось. Эрику хотелось взять большие сильные руки этого человека и благодарно пожать их, хотелось быть ему таким же братом, как Мартину, но что-то мешало. Юрис все время обращался к нему на «ты», он же старательно выбирал слова, чтобы избегать обращений на «ты» или «вы».

— Не стоит благодарности. Конечно, я не всякого привечаю, любого другого такого неопытного я бы не взял на судно. Разве тебе мужики не говорили, по какому принципу я набираю команды обоих полубаков?

— Нет.

— Серьезно? Как-то не верится, что они по такому поводу не размышляют. Сотни мужиков ждут в порту своего шанса, а вот он, Юри или Яак, плывут... почему?

— Выбирают лучших. Меня взяли из милости.

— Лучших... Выбирают патриотов, которые в чужом порту не сбегут. На английских судах платят в два раза больше, разве это не привлекает? А мне нужны кочегары и палубные матросы, которые соглашаются на малое, но зато могут на полубаке клясть капитана на своем родном языке.

— Особо они вас и не клянут.

— Пусть клянут сколько душе угодно. Пусть клянут эстонское государство, правительство, премьер-министра и кого хотят, главное, чтобы все это, вместе взятое, считали родиной, той каморкой, которая привязывает их к моему пароходу. Есть два вида птиц: одни держатся гнезда, другим на него наплевать. На моем судне только те, кто держится гнезда, кто поет «Росла береза