История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 4. Часть 1 - Луи Адольф Тьер

всем его хлопотам, весьма горькой. Жером, удалявшийся последовательно в Кобленц, Кельн и Экс-ля-Шапель, был печален и несчастен. Он желал приехать в Париж, боясь, как бы Наполеон не забыл о нем при подписании будущего мира, а Наполеон, хоть и любивший Жерома больше остальных братьев, противился этому желанию, ибо ему было мучительно иметь перед глазами низложенных братьев, чье присутствие к тому же столь ощутимо обнаруживало постепенное разорение Французской империи. Но в то время как он просто отказывал Жерому в разрешении приехать в Париж, с Мюратом у него имелись куда более серьезные предметы для спора.

Несчастный Мюрат вернулся в Неаполь в сердечном сокрушении и смятении ума. Из всех принцев, обреченных в ту эпоху столкнуться с утратой их эфемерной королевской власти, Мюрат выглядел самым безутешным. Казалось, этот рожденный вдали от трона солдат, которому должна была служить наградой подлинная военная слава, не мог жить без царствования. После событий последней кампании он никак не мог поверить, что владычество Наполеона, если и удержится во Франции, будет еще простираться за пределами Рейна, Альп и Пиренеев и за этими пределами удастся поддерживать или наказывать союзников. Тем самым, оставшись верным Наполеону, Мюрат подвергался риску не получить его поддержки, а в случае неверности вовсе не подвергался риску быть наказанным. В то время как он видел столько опасностей в верности и так мало в неверности, его смятение усиливали пагубные намеки.

Мюрат продолжал поддерживать сношения с державами коалиции, даже когда находился в лагере Наполеона и столь доблестно за него сражался. Он по-прежнему оставлял в Австрии неаполитанского посла Кариати, а в Неаполе – австрийского посла графа фон Мира. Пользуясь этим двойным средством сообщения, Меттерних непрестанно пытался поколебать верность неаполитанского двора, ибо понимал, что если Мюрат не расположится справа от принца Евгения, а захватит его с тыла, Италия будет незамедлительно отнята у французов и приобретена австрийцами. Неудовлетворенный своими усилиями в отношении короля, Меттерних завязал тайные связи с королевой, с которой познакомился в Париже в свою бытность послом во Франции, и попытался заставить ее забыть сестринский долг, возбуждая в ней чувства матери и супруги. Меттерних обещал ей не только оставить Мюрату неаполитанский трон, хоть и без Сицилии, которую Англия желала сохранить для Бурбонов, но и намекал на возможность прекрасного водворения в Италии. Изгнав вслед за французами принца Евгения и принцессу Элизу, отвоевав Пьемонт, сохранив львиную долю австрийцам и вернув в Рим папу, можно было и для Мюрата учредить королевство в Центральной Италии, сделав его первым государем в стране и монархом второго ранга в Европе. Вот какие аргументы использовал Меттерних, с каждым днем добиваясь всё большего успеха. В самом деле, перспектива получить от коалиции, помимо сохранения неаполитанского трона, какую-нибудь корону в Италии, вместо того чтобы подвергаться величайшим опасностям с Наполеоном, даже без уверенности в его поддержке в случае триумфа, увлекла королеву и должна была увлечь несчастного Мюрата. Поначалу Каролина отклоняла намеки австрийцев и пыталась вновь повернуть Мюрата к Наполеону, но с нарастанием опасности и желания сохранить корону детям, она прислушалась к речам Меттерниха и в конце концов стала его главной посредницей при Мюрате.

Вернувшись в свои земли, Мюрат обнаружил двор единодушно толкавшим его на роковой путь, на котором ему суждено было обрести вместо трона пятно на славе и жестокий конец. Рожденный с добрым и щедрым сердцем, наделенный немалым умом и героической храбростью, он не сумел верно рассудить, что если вместе с Францией он рискует быть покинутым победой и Наполеоном, то с коалицией, которая обласкает его, пока будет в нем нуждаться, он будет принесен в жертву старым итальянским монархиям и лишится и трона, и чести. Не обладая ни дальновидностью, чтобы предвидеть подобное будущее, ни твердыми принципами, чтобы предпочесть честь выгоде, он некоторое время метался между противоположными чувствами и кончил прискорбным отступничеством.

Едва вернувшись в свое королевство, Мюрат вступил в переговоры с австрийской миссией и обсуждал уже только масштабы преимуществ, которые получит. Внезапно перейдя от отчаяния к своего рода опьянению честолюбием, он предавался самым необычайным мечтам и льстил себя надеждой сделаться вскоре королем и героем итальянской нации. Проезжая через Италию, он был поражен повсеместной склонностью итальянцев к независимости и от Австрии, и от Франции. Дворянство, духовенство и народ желали, конечно, возвращения к Австрии, потому что для первых оно означало возврат к прежнему состоянию, а для последнего – избавление от конскрипций. Буржуазия же, увлеченная идеями независимости, говорила, что хорошо было бы ускользнуть от Франции, но не подпасть под власть Австрии; что нет причин переходить от одной к другой и оставаться игрушкой и жертвой иностранных владык; что Австрия должна удовольствоваться тем, что Италия перестанет принадлежать французам, а Франция – тем, что она не будет принадлежать австрийцам.

Подобные идеи захватили наиболее активную и просвещенную часть буржуазии. Мюрат, находившийся в глубине полуострова в равном удалении от французов и австрийцев, заинтересованный в том, чтобы спастись, не предавая Наполеона, и способный с его талантами и военной славой создать итальянскую армию, казался героем. Сторонники независимости окружили Мюрата, расточали щедрые предложения и лесть в его адрес, и Мюрат, думавший обо всём и готовый на всё, встречал и принимал их как своих агентов. Они прославляли его во Флоренции, в Болонье и в Риме как спасителя Италии и возвещали в прозе и стихах о его миссии.

Австрийцы, естественно, не принимали этих идей, но не отвергали их категорически, позволяя Мюрату надеяться на возмещение за Сицилию значительным приращением в Центральной Италии. Не ставя более пределов своим желаниям, Мюрат в порыве честолюбия подумал, что, быть может, встретит у Наполеона больше поощрения в отношении его нового итальянского королевства, чем у австрийцев. Баюкая себя надеждой, что все итальянцы поднимутся как один, если он пообещает им независимость и единство, Мюрат полагал, что Наполеон провозгласит эту независимость и сделает его ее представителем. Тогда он доставит Евгению помощь не только Неаполитанской армии, но и ста тысяч итальянцев, которые откликнутся на его зов, и не только спасется, но и прославится и, оставшись союзником Франции, сохранит французских офицеров, которых в его армии было много и которые составляли ее главную силу.

Такой вихрь идей бушевал в разгоряченной голове несчастного Мюрата. Доведенный унынием до пагубной мысли переметнуться к Австрии, от этой мысли пришедший к честолюбивой цели сделаться спасителем и королем Италии и переметнувшийся обратно от Австрии к Франции в надежде найти больше благорасположения к его новым целям, Мюрат был готов на любую измену и на любой союз!

В то