Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Еще пример.

С потерей Днепрогэса мы лишились 500 тысяч киловатт-часов энергии. Днепрогэс строился несколько лет. А теперь за три месяца в Сибири построен гидроэлектрокомбинат, который по мощности превосходит Днепрогэс.

Размеры переброски на Восток грандиозны: один наркомат вывез 40 заводов, другой — 70. Оборудование вывезено на 80 тысячах вагонах.

Темпы капитального строительства превысили темпы пятилеток. До войны котел на Челябинской ТЭЦ монтировался семь месяцев, а теперь пять котлов — за 68 дней!

До войны алюминий вырабатывали три завода — Волховский, Запорожский, Уральский. Во время войны два первых перестали работать, зато один только Уральский дает больше, чем.вся страна до войны.

Поэтому мы постепенно отказываемся от кое-какой помощи союзников, за которую приходится платить золотом.

В 1942 году мы ввезли американских танков на 176 804 000 долларов. А в 1943 году (за шесть месяцев) — только на 6 000 000 долларов.

Не покупаем у них больше ни одного кило металла.

21 октября.

Наши войска перешли Днепр. Юго-восточнее Кременчуга оборона немцев прорвана в глубину на двадцать пять километров. Это уже на правом берегу!

Если раньше еще можно было думать, что немцы отходят только до Днепра, то теперь ясно — произошло великое событие: наши войска форсировали Днепр с боями, они бьют немцев и гонят их дальше.

Если бы союзники захотели, война закончилась бы в кратчайший срок. Но нет, они хотят, чтобы мы истощились и были бы слабыми к тому моменту, когда надо будет решать судьбу Европы.

24 октября.

Баршак взбешен тем, что я отнес брошюру Тележникову, минуя его. Всегда белый, меловой, он побледнел до синевы, когда узнал об этом.

Не знаю, что ждет меня у Петушкова, но для Баршака я буду недоступен, как только перешагну порог редакции.

Скверно, что в той тесноте, в какую сейчас втиснулось отделение агитпропа, у меня даже нет места, где можно было бы подумать, поработать и написать хотя бы письмо домой.

Ночи кромешные, непроглядно темные. Дойти в столовую триста метров — как в Мекку съездить. Бредем в темноте по штабным кладочкам в три досточки и то и дело срываемся в топь то одной ногой, то другой. Я обзавелся «березовым фонарем» — палкой: иду и скребу ею по борту кладочек—стало куда как легче. Иду почти всегда с закрытыми глазами — все равно под деревьями ничего не видно и глаза утомляются от бесцельного напряжения превозмочь темноту. К тому же с закрытыми глазами меньше боязни наткнуться на ветку.

В сыром лесу много гнилушек, излучающих холодный голубоватый свет. Кое-где светятся даже бревнышки кладок, на которые положены доски. У койки, на которой я теперь сплю, ночью светится вся средняя ножка.

У товарищей тоже трудное время — я освобожден от занятий, а они как раз сдают зачеты по тактике. Все время проверяют друг друга — слышен то один вопрос, то другой: «Что такое огневая группа батальона?», «Сколько по фронту занимает взвод во время наступления?», «Из чего состоят боевые порядки роты?»

Природа неисчерпаема в своих возможностях, и человек, как бы неповторимо своеобразен он ни был, не предел этих возможностей. Но если он смертен, как данный комплекс свойств, если его смерть это абсолютный конец его мира, тогда это — предел и конец большого мира, потому что в этот момент и в этом пункте пересечения вселенских координат деир обнаружил свою ограниченность, конечность, свой предел. И бесконечные метаморфозы безличной материи ничего не изменят в этом, если мир этого человека разбит, если это абсолютный конец для него.

Далее можно было бы сказать, что смерть первого мыслящего человека была мировой катастрофой, более грозной и величественной, чем столкновение планет.

Но все это — слова. «Первого мыслящего человека» никогда не существовало, ибо извилины мозга формировались в космическом летоисчислении невообразимо долго, постепенно и никогда никто не мог сказать: «Вчера еще не было мыслящего человека, а сегодня он появился».

26 октября.

Характерную описку сделал сегодня, она показывает, чем забита моя голова. Я собрался отправить семье письмо в Казань и вместо психиатрической больницы, где работает врачом моя жена, написал: «психиатрическая дивизия».

5 ноября.

Итак, я в редакции. Пропаганда уехала на новое место, ближе к КП армии. Редакция переберется туда же 8-го.

Ситуация очень трудная — ведь теперь я в подчинении Петушкова. Захоти он — он может навредить мне немало.

Основная беда в том, что у меня нет никакой склонности к газетной работе, мне это неинтересно. А тут еще опять принялись донимать меня мучительные головные боли.

Но я буду, буду работать для газеты, а значит, и для победы!

Вчера перед отъездом отделения агитации и пропаганды у меня с товарищами состоялось что-то вроде прощания. Перед тем как выпить свою порцию, Коблик поднял кружку и со ртом, сложенным в брезгливую, страдальческую гримасу, перед тем как выпить водку, сказал:

— Ну, товарищи, а все-таки и на войне хорошо!

Приложил кружку к губам, опять отнял:

— Ну, будьте, будьте! — и, осушив, добавил: — Хорошо! Коблик! Как много мы помогли на войне друг другу! Странное сочетание в этом сложном, очень милом человеке глубоких философских поисков с наивной беспомощностью в простых житейских ситуациях. Порывистое (с увлажненными от умиления глазами) стремление «стать лучше». Когда думает о людях, очень добр к ним. Но может их совершенно не замечать и тогда объективно эгоистичен. Мне кажется, что в семье, в браке он был бы очень труден. Ему нужна жена-нянька, отрешенная от всего, полная самопожертвования, думающая только о нем и не замечающая, что о ней никто не заботится.

Так и не рассказал он мне о своей неудачной семейной жизни, о ребенке. Сегодня при отъезде он был в своей коронной роли: нес на машину завернутое в одеяло свое имущество — книги, лекции, папки, тюфяк, белье — и потерял из этого узла фуражку. Позже ее нашел Гунин.

б ноября.

Ходил в артмастерскую, брал материал для статьи о ручном пулемете.

Сегодня для нас праздник — взят Киев.

Морозно. Сухо. Черные изысканно четкие силуэты деревьев на зеленоватой эмали заката. Луна со щербинкой (пятно — «море» —совпало с краем луны).

8 ноября.

Берег Робьи. Здесь когда-то была деревня Заря — сожжена немцами.

Редакция только что переехала сюда. Землянки вырыты в крутых склонах